ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

На вершине холма земля бесследно исчезала под корнями деревьев. Ржавые гвозди выпали из-под них, и трещало от второго удара. Казнь пахла гнилью, вдали темнота крепко держала все в себе — тихий беспокойный мрак. Девочка отступила, задумавшись, стоит ли ей прорываться за деревья, но зримые взрослые продолжали свои занятия на другом конце холма, не обращая внимания ни на плачущего ребенка, ни на таинственное шипение под корнями.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но именно в этот момент, когда еще не испарилось облачко твоего последнего вздоха, пространство вдруг разливается таким запахом, будто кто-то от души перданул. Пердеж убивает значимость момента. Убивает значимость личности. Подводит жирную черту под всей индивидуальностью, что ты олицетворял.

От запаха взлетела и пересела на другую травинку стрекоза. Травинка качнулась и истлела.

Под водой, уже неживой для живых, Ганин продолжал бороться за свою жизнь. Он метался, отшвыривал тину ногами, толкался, толкался вверх. И видно что-то такое удалось ему расщекотать внутри древнего болота, что оно – засосав уже его на глубину – вдруг чихнуло.

Голова человека вновь вынырнула на поверхность. Из носа и рта потекла зеленая слизь.

С момента погружения мир изменился.

В нем ощущалось движение. Тарахтел двигатель, и слышались голоса."

"– Люди! – заорал Ганин что было сил, и ему было неважно, что за люди придут на голос. Возможно, это будут убийцы Сереги и Степы. Ганин не думал об этом: все существо его, каждая клетка пульсировала, стремясь зацепиться за жизнь и поймать шанс, – голоса были шансом.

Ганин не сразу осознал, что невидимые люди разговаривают по-немецки. И потом, когда сквозь дымку тумана к нему вынырнули два солдата, одетые в форму Третьего рейха, он не сразу понял, что к чему.

– Братишки, – прошептал он. – Выручайте, братишки.

Лица немцев были бесстрастны. На плечах их, светя дулами в лицо Ганина, покачивались зловещие «шмайсеры».

– Русский? – спросил один солдат другого по-немецки. Странным образом Ганин понимал язык.

– Да, – ответил второй.

– Пристрели его.

– Незачем тратить пулю. Сдохнет сам.

Солдат плюнул в болото и тронул другого за плечо: «Идем!»

– Стойте, стойте, родные, православные, стойте! – закричал Ганин. – Не оставляйте меня!

Спины немцев исчезали в дыму. Ганин кричал и захлебывался – и замолчал только тогда, когда железным бронтозавром вслед за солдатами выполз из дыма танк. Механическое уродливое существо лязгало гусеницами и тяжко переваливалось, преодолевая топь. На борту чудища перед ошалелыми глазами Ганина, намалеванная, проплыла свастика.

Это была война.

Где-то вдалеке застрекотали выстрелы, и танк, испуская вокруг себя чад, поспешил к месту боя. В лицо утопающему швырнуло глины, дохнуло солярой. В дыму невидимые ему люди кричали, взрывали гранаты, вставали в полный рост, шли на смерть.

Потом голодное болото заурчало, приходя в себя. И проглотило человека еще раз.

Варя. Варенька. Варенок.

Варя бежала по сентябрьскому асфальту, и на шее у нее плескался белоснежный шарф.

– Папа! – кричала Варя. – Папа, не уходи!

– Не могу, – сказал Ганин. – Зовут меня.

– Кто зовет?

– Вот она, – Ганин кивнул на сопровождавшую его тень. – Говорит, пора.