ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Из будущего прямо в Сталинград 43-го. Но не для того чтобы изобретать командирскую башенку, перепевать Высоцкого и лично побеждать всю армию Гитлера вкупе с его союзниками.
Нет.
Бои закончились. Фронт ушёл на запад.
И настало время строить. Превращать символ стойкости страны в символ её возрождения.

Михаил Шерр, Аристарх Риддер Курочкин поехал к себе, а я задержался, пообещав ему подъехать, как только освобожусь. Из Спартановки мы связались с «пионерами», и товарищ философ получил указание ехать или идти, как получится, в гороно. Григория Андреевича увиденное так вдохновило, что к концу инспекции он даже стал лучше ходить, а когда садился в машину, напевал себе под нос что-то бравурное. После его отъезда я ещё раз осмотрел лагерь в Спартановке и начавшуюся стройку. Больше всего меня интересовало, можно ли здесь справиться силами черкасовцев, и я прямо об этом спросил Владимира Фёдоровича.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

По дороге Билл, устроившись на заднем сиденье рядом со мной и положив портфель на колени, сразу же начал свой рассказ:

— Мой троюродный брат Генри Эванс участвовал в воздушной войне в Европе, — начал он, и голос его стал тише, серьезнее. — Он с юности мечтал стать летчиком, и когда началась война, сразу записался добровольцем. Сначала он почти год летал бомбить Германию в составе английских экипажей, тогда американских частей в Европе еще не было, и наши парни летали вместе с британцами, набирались опыта. А 27 января этого года он участвовал в первом чисто американском налете 8-й воздушной армии США на Вильгельмсхафен — это была историческая миссия для нас. В этом дневном налете участвовала 91 «Летающая крепость», внушительная сила, как нам казалось. Но наши самолеты летели без истребительного сопровождения, и мы потеряли три самолета сбитыми. Несколько «крепостей» были серьезно повреждены, в том числе и самолет Генри. Ему в итоге ампутировали обе стопы, повреждения были слишком серьезными, спасти не удалось, несмотря на все усилия хирургов.

Билл замолчал на мгновение, глядя в окно на проплывающие мимо пейзажи разрухи, словно собираясь с мыслями. А затем продолжил более тихим, почти интимным голосом, в котором явно слышалась боль за родного человека:

— Когда он вышел из госпиталя, то сказал, что потерял то, что ему было дороже всего на свете: небо и любимую девушку. Небо, потому что больше никогда не сможет летать. А девушку, его невесту Элизабет, с которой он был помолвлен перед войной. Она бросила его через неделю после того, как узнала о ранении. Она приехала в госпиталь, посмотрела на него, на его забинтованные ноги, и холодно заявила, что беспомощный обрубок ей не нужен, что она не собирается всю жизнь нянчиться с инвалидом. Просто развернулась и ушла, даже не попрощавшись нормально.

Я представил, в какой страшной, почти невыносимой ситуации оказался этот молодой американец, наверное, даже в еще более кошмарной психологически, чем я после своего ранения. Этот парень потерял сразу всё: здоровье, любовь и будущее, каким он его себе представлял.

У Билла явно была актерская жилка, или просто умение говорить так, чтобы слушатель погрузился в рассказ. Он взял красивую театральную паузу, давая мне время, чтобы я, который был его единственным настоящим слушателем, осознал весь трагизм ситуации, в которой оказался его брат. Слышавшие это Кошевой и Михаил в его понятиях, наверное, не считались, не люди, а просто функции, шофер и охранник, часть обстановки, не более того.

— Мы принадлежим к американской семье Дюпонов, — продолжал Билл после паузы, и в его голосе появились новые нотки, не то гордость, не то просто констатация факта, который определяет всю жизнь.