ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Ноябрь сорок первого. Немец — под Москвой. А вчерашний окруженец Сергей Рябов уже не безымянный лейтенант: его, человека Судоплатова, слушает Лубянка. Зимний прогноз ложится на стол тому, кто решает, — и сходится день в день: угадал срок — поверят; не угадал — расстрел.
Немца останавливают и гонят назад. Группа Рябова уходит в немецкий тыл — рвать связь и мосты, срывать контрудары. Но за «призраком», который слишком хорошо знает чужой почерк, уже идёт свой охотник: гауптман Венцель из Абвера ловит не место удара — человека. А впереди весна и Харьков: катастрофа, которую Рябов один знает наперёд и которую впервые в силах смягчить — если поверят вовремя и если хватит духу подписаться под чужой бедой своим, заёмным, именем.
Цена знания растёт вместе с его весом. И дом ближе, чем кажется: мать в эвакуации, девушка с довоенного фото, чужая семья, ставшая единственной своей.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Чужие петлицы 2

Глава 1

«Лубянка»

Парад кончился в полдень, а за ним пришли уже в сумерках.

Снег, что с ночи валил на Красную площадь и укрывал уходящие прямо на фронт колонны от немецкой авиации, к вечеру притих, но не сошёл. Он лежал по карнизам, по брустверам мешков с песком у подъездов, по брезентам зачехлённых орудий на перекрёстках, и в этой белизне, ровно укрывшей израненный город, было что-то от чистой простыни, какой накрывают то, на что больно смотреть. Внизу, под окном чужой квартиры, куда его определили на постой, дворник в подшитом полушубке скалывал ледок с порога напротив — размеренно, упрямо, будто и не было войны в полусотне вёрст и будто завтра по этому порогу пойдут не на фронт, а на службу, к станку.

Воронин смотрел на него и думал не о параде, хотя стоял на нём четыре часа назад и видел всё своими глазами: как идут с площади прямо на запад, в метель, ещё живые роты, и как над ними плывёт пар от тысячи дыханий. Думал он о коротком слове, которым проводил его вчера ночью Судоплатов, отпуская из кабинета. «Завтра у Берии. Готовьтесь». Готовиться было не к чему и нечем: всё написано, выправлено, прочитано и забрано. Оставалось только ждать, когда придут, и не дать себе за эти пустые часы продумать всё наперёд до сухой дрожи в пальцах.

Пришли в пятом часу. Молодой командир в синей фуражке, не назвавшись, оглядел его с порога коротким приценивающимся взглядом и обронил: «Старший лейтенант Рябов? С вещами не надо. Машина внизу». И ничего больше — ни кто, ни куда, ни зачем, хотя оба знали и куда, и зачем.

В машине молчали. Воронин сидел сзади, смотрел в стриженый затылок шофёра и в синее от светомаскировки стекло, за которым проползала тёмная, без единого огня, осевшая в сугробах вечерняя Москва, и заставлял себя дышать ровно, в живот, как учили когда-то перед прыжком и перед выходом за ленточку. Прятать ему было что, и пряталось это так глубоко, что не доставал никакой обыск. Но и предъявить было что, и за полгода он приучил себя держаться второго, а не первого. И всё-таки нынче внутри сидело то, чего не было даже вчера, перед Судоплатовым, — не страх, а трезвое чувство высоты, какое берёт человека на узком карнизе: тело помнит, что упасть можно, и само просит прижаться к стене. Вчера он говорил с тем, кто решает. Сегодня предстояло говорить с тем, над кем во всей огромной воюющей стране стоит только один человек, и человек этот по ночам тоже не спит.

Машина нырнула в подворотню, к шлагбауму, за ним во двор, потом в другой. Его вели длинными гулкими коридорами, где пахло натёртым паркетом, бумагой и холодным табаком, где за обитыми дверьми вразнобой стучали машинки и где встречные, скользнув по нему взглядом, тут же отводили глаза и шли своей дорогой, каждый при своей спешке и своём страхе.