Дикий, оглушающий рев вырвался из глотки обитателя глубин, и клешни взметнулись вверх, но дракон не ждал, скользнул ниже, и несколько щупалец задергались в конвульсиях… Над берегом поплыл густой, тошнотворный запах паленого.
До Юты донеслась волна жара, клешни чудовища метались, ловя дракона в небе и не умея поймать. Ящер был намного меньше и уязвимее, но на его стороне было преимущество внезапности и страшное оружие — огонь.
И тогда чудовище снова взревело, но это был не крик боли и неожиданности. Ярость и оскорбленное достоинство были в этом крике. Удар — и дракон отлетел, как отброшенный ногой котенок.
И спрятавшиеся в скалах, трясущиеся храбрецы услышали вдруг в надсадном вое вполне членораздельную, раздраженную речь:
— Король! Король!! Что это?! Ты предложил ее сам! Именно ее! А теперь что?! Ты нарушил условия! Ты мошенник, король!
Но дракон кинулся снова, и чудовище умолкло.
Храбрецы в скалах пялили друг на друга глаза, Остин, залегший в какой-то щели, схватил ртом горсть песка… Но до Юты, к счастью, слова чудовища не дошли, потому что она кричала, не слыша себя:
— Арман, нет! Арма-а-а… Пророчество-о…
А дракон будто обезумел. Одно крыло его теперь слушалось с трудом, он заваливался на бок, но огонь из глотки был скор и беспощаден. Волны с шипением покрывались будто волдырями, и клубы пара поднимались над морем, затягивая поле битвы, мешая зрителям и не давая понять, кто побеждает… Пар то и дело освещался вспышками пламени, а, поднимаясь вверх, заволакивал небо, и солнце, и вот стало темно — такие густые облака сомкнулись над головами сражавшихся…
Когда порыв ветра разорвал на мгновенье пелену перед Ютиными глазами, схватка продолжалась уже далеко в море. Огонь вспыхивал все реже и реже; лесом вскинулись вдруг черные щупальца и тугой петлей захлестнулся раздвоенный, с пикой на конце хвост — смертоносный хвост чудовища. Громкий глотающий звук — и темная туша чудовища провалилась под воду, увлекая за собой охваченного, спеленутого этим хвостом дракона.
Алчно ухнув, сомкнулись волны. Пар поднимался выше и выше, и вот открылась поверхность моря, и чистый горизонт, и солнце.
Всякий воин, вступая в битву, должен быть готов к смерти.
Но всякий воин, даже самый отчаянный храбрец, всегда лелеет надежду остаться в живых.
Всякий воин, вступая в битву, должен быть готов к смерти.
Но всякий воин, даже самый отчаянный храбрец, всегда лелеет надежду остаться в живых.
Когда Арман вырвался из-за скал и увидел клешни, протянутые к прикованной к скале женщине…
В бездонных тайниках его памяти, прапамяти, оставшейся от предков, гнездился закон жизни: схватившийся с потомком Юкки обречен.






