По ее словам выходило, что ребята хорошие и вообще никак не виноваты, наоборот — спасали ребенка — дурня, всунувшего спицы в розетку. Вот тогда я и разревелся — из‑за обиды на такое вранье и несправедливость. В шесть лет есть плохие и хорошие, белое и черное, зло и добро, так что негласный союз хулиганов, запугивающих четыре десятка детей, и единственной на этаж нянечки, весьма довольной, что дети не орут, не шумят и слушаются — пусть и ценой безнаказанности четырех уродов — смотрелся ужасным преступлением.
Дальше помню фрагментами — меня подняли, подвели к кровати, что‑то дали выпить, а потом наступило утро следующего дня.
С того дня изменилось решительно все. Нет, меня не ругали и не били — наоборот. Все словно забыли о произошедшем, будто бы и не было ничего вчера. Но новый день все равно разительно отличался от череды предыдущих — во — первых, стали иначе кормить. Рядом с общими столами поставили еще один, на четыре персоны, за которым сидел только я один, а блюда, которые мне предлагала наша скудная столовая, в разы отличалась по качеству и количеству от того, что размазывали по тарелкам остальных. Разумеется, это не осталось без внимания коллектива ровесников — завидовать они уже научились, а думать пока что не очень, предпочитая действовать. К моему искреннему изумлению, разговор в духе 'а че ты, вот я тебе сейчас в глаз дам' пресекла четверка тех самых старших, грамотно отмутузив обидчиков и пригрозив каждому из невольных зрителей повторить то же самое, если кто‑то хоть и пальцем меня тронет. Я будто бы стал заповедным зверем этого заведения — меня кормили, охраняли, контролировали здоровье. Из недостатков — ежедневный бег утром и вечером, несколько болезненных уколов, отдельная зарядка днем и горькие таблетки вместе с завтраком и ужином. Другой бы обрадовался, я же неким звериным чутьем, необъяснимым ни опытом — которому неоткуда было взяться, ни чем‑либо еще — не было никаких явных фактов, которые мог бы понять шестилетний — я, чувствовал недоброе. Каждый день смотрелся братом — близнецом предыдущего, менялись незначительные детали — вроде погоды, еды, мелькающих мимо лиц. А потом прозвучал колокольчик в руках первоклассницы, первого сентября — день, в который все мои ровесники пошли в первый класс. А я — нет.
Занятия проводились тут же, в восточном крыле интерната, так что этот знаменательный день я попросту никак не мог пропустить — даже вышел вместе со всеми во двор, строиться прямоугольниками перед белой чертой в составе 'а' или 'б' класса — смотря в каком из списков окажется моя фамилия.






