Вот чего ещё от ведьм ждать-то?
Впрочем, вертеться ему не дали, сунув в руки головку сыра и нож.
— Так пока не решил. Ишь, какие смешные, — дядя Женя первым делом проверил целостность бутылок и теперь выставил их на кухне рядком, что, кажется, весьма не понравилось и Антонине Васильевне, и нежити.
Антонина Васильевна глядела мрачно, а нежить суетливо шевелила лапками и норовила куда-нибудь спрятаться.
— Погань.
— Ага… я вот чего подумал… оно-то изничтожить легко, но может, и вправду?
— Что «и вправду»? — с подозрением поинтересовалась Антонина Васильевна.
А Данила попытался отрезать сыр.
Чтоб. Сыр ведь мягкий. И нож сперва рухнул в головку, а потом взял и застрял, потому как помимо мягкости сыр обладал вязкостью.
— Что ты права. Надобно мне отходить от стереотипов. Поэтому себе оставлю. Пусть живут.
За спиной что-то звякнуло.
Данила резко дёрнул нож и от головки откололся кусок. Сырный. Ну… если чуть подровнять…
— А что? Топлякам можно, а моим лапочкам нет? Они, между прочим, маленькие. Я их растить буду. Воспитывать. Одомашнивать, если на то пошло!
— Женька!
— Чего? — дядя Женя поднял взгляд, полный светлой печали. — Может, оттого и жизнь моя тоски полна, что я один-одинёшенек…
— Вообще-то не один, — сказала Антонина Васильевна. — А это… это ж твари.
— Да какие твари. Так, тварюшечки. Видишь. Только бутылку побольше надо, а то им тесновато. Если ещё подрастут, то вовсе будет тяжко. Пусть и неживые, но это ж ещё не значит, что можно от так бесчеловечно.
— Жень, убери их!
— Куда?
— Куда-нибудь! С глаз долой, пока я… — Антонина Васильевна глянула на Данилу. — В подвал вон.
— Не, в подвал нельзя. В подвале теперь империя. Суверенное государство, считай.
Тихо застонала Ульяна. Кажется, перспектива обзавестись в подвале суверенным мышиным государством её не вдохновила.
— Всё одно. Убери. Давайте ужинать, — Антонина Васильевна отобрала нож и сыр. — Ты… вон, тарелки лучше принеси. Из буфета.
— А…
— Я покажу, — Ульяна встала. — И принесу. А то он всё расколотит.
И неправда! В тот раз, в столовой, вообще случайно вышло. Он же не настолько идиот, чтобы специально под руку толкать. Просто вот не разминулся. А у неё поднос.
Гружёный.
И не удержала. И тарелки — было дело — раскололись. Но тогда Данила ущерб возместил. Столовой. Хотел и Таракановой, но она зашипела, что с неё хватит.
И удалилась.
Горделиво.
И гречка, налипшая на свитер с брюками, нисколько горделивости не убавила.
— Уль, а Уль…
— Данила, я попытаюсь проклятье снять, — она вздохнула и обняла себя. — С мышами вышло. И с тобой, глядишь, получится.
— Это бы хорошо, да особо не торопись.
Буфет стоял в гостиной. Такой массивный, на толстых ножках, украшенных розетками, с резными дверцами и тёмными стеклами, сквозь которые белый фарфор казался особенно белым.






