— Что вы желаете на ужин, барон? — осведомился встретивший меня в ангаре Садко.
— Без разницы. Хотя нет!
Не стоит изменять себе. Раз уж взял за правило использовать любую возможность насладиться бытием, пусть так и будет. Какие-то мирминоиды этому не помешают.
После сытной трапезы, включавшей канапе из паштета на аперитив, овощной салат с острой заправкой, конфи из гестианской дичи, сыр с мёдом и орехами, а на десерт — фруктовый мусс, я отправился в кабинет, где на столе меня ждал кусочек тела мирминоида. Садко позаботился поместить его в прозрачный сосуд, но я сразу же извлёк его.
Мои рецепторы натренированы до предела, так что я слышу и ощущаю то, на что обычный человек никогда не обратит внимания. Но это мои рецепторы. И у них имеются обусловленные эволюцией ограничения. А мне нужно усовершенствовать своё тело. И геном мирминоида, способного улавливать содержащуюся в молекулах запаха информацию, идеально для этого подходит.
Сосредоточившись, я начал вычленять из останков паттерн генов, отвечающий за эту функцию. Как только он оказался определён и сепарирован, я встроил его в свой ДНК. Разумеется, с ограничениями. То есть, я мог активировать эту способность по собственному желанию. Всё прошло без сучка, без задоринки. Я проверил новую способность, потянув носом воздух. В мозг тут же устремилась информация, которую я едва успевал распознавать. Отлично!
Велев Садко забрать и утилизировать более не нужные мне останки мирминоида, я отправился в библиотеку. Хотелось малость отвлечься от трудов праведных, ведь не делами ежедневными жив человек.
Засев за стол, я стал работать над Сводом. Сочетая размышление, записывание и каллиграфию, этот процесс служит особой формой медитации.
Передо мной на большом экране, имитирующем окно, постепенно догорал день. Благодаря созданной под силовым куполом атмосфере можно было хоть каждый вечер любоваться закатом.
Вот и сейчас небо, ещё недавно бесстрастно-холодное, вспыхнуло изнутри — словно прощальный взмах гигантского крыла пронёсся над безмолвным царством остывающего камня.
По зубчатой кромке горизонта разлилась расплавленная медь. Она быстро перетекала в багрянец, а затем — в глубокий пурпур, окрашивая небо в тона угасающего пламени.
Скалистые вершины, ещё недавно серые и унылые, пылали. Каменистая поверхность планеты мерцала, отражая блики угасающего светила.
Наконец, опускающаяся Артемида коснулась горизонта. Её свет стал мягким, почти нежным. Небо окрасилось в фиолетовый бархат и розовый опал, и над этим угасающим, прощальным пожаром высыпали звёзды — как часовые, заступающие на дозор над уснувшим каменным миром.






