— Судя по всему, так она называет этот процесс. — Врач сел перед стулом Эри на корточки. — А можешь сейчас позвенеть?
Эри торопливо замотала головой.
— Мы не будем тебя ругать. — Григорий Алексеевич взял Эри за руку. — Позвени, пожалуйста. Так же, как в коридоре. Можешь?
— А точно ругать не будете?
— Точно. Обещаю.
«Я хорошая, — несмело звякнула Эри. Подождала, убедилась, что обещание Григорий Алексеевич держит, и повторила уже смелее: — Я хорошая! Очень-очень хорошая!»
С удовольствием увидела, как врач расплывается в теплой улыбке. И вздрогнула от ледяного тона Елены Викторовны:
— Ну, вот. Пожалуйста, наглядная демонстрация. Надеюсь, теперь у тебя сомнений не осталось?
— Вы сами просили, — пробурчала Эри.
— Конечно. — Елена Викторовна улыбнулась. Не по-настоящему, но все же. И тон сбавила. — Сейчас мы просили сами, не отрицаем. Но вот что, Эри. Видишь ли... Так делать нельзя.
Эри сдвинула тонкие, едва заметные
брови:
— Что — нельзя?
— Звенеть, — мягко объяснила Елена Викторовна.
Эри, ища поддержки, повернулась к Григорию Алексеевичу. Тот грустно кивнул.
— Совсем нельзя? — обескураженно переспросила Эри, — никогда?
— Боюсь, что так, — отозвался врач. — Разве что мы сами тебя об этом попросим.
— А просто, самой — нельзя?
Григорий Алексеевич качнул головой:
— Нет.
— Нет, — эхом отозвалась Елена Викторовна.
— Почему?! — Эри вертела головой, глядя то на одного воспитателя, то на другого — ей все больше хотелось расплакаться.
С таким единодушием взрослых, без единой лазейки, сквозь которую светилась бы надежда — если очень хочется, то можно — девочке редко доводилось сталкиваться. Не плакала пока только оттого, что боялась пропустить ответ. — Почему?!
— Видишь ли... Никто здесь, кроме тебя, звенеть не умеет. И слышать тоже.
Эри подумала и осторожно хихикнула. Кажется, у взрослых это называется «шутка». Ну, конечно, над ней шутят! Сейчас Григорий Алексеевич скажет что-нибудь смешное, и они вместе с ним и Еленой Викторовной будут долго хохотать.
— Я знаю! Вы шутите, — гордая тем, что догадалась, объявила Эри.
И приосанилась на стуле. Так ведь не может быть, чтобы не слышать, правда?
А Григорий Алексеевич грустно покачал головой:
— Увы, моя хорошая. Не шучу.
И скоро Эри, к своему ужасу, поняла, что он действительно не шутит.
Потом не раз вспоминала тот разговор. И, взрослея, понимала, что детство ее закончилось именно тогда. В ту ночь пришло осознание: она не такая, как другие. Своим умением слышать и звенеть она может навредить другим людям.
«Понимаешь, — говорил тогда Григорий Алексеевич, — это нечестно, так себя вести. Как будто ты играешь с ребятами в жмурки — но у тебя, когда водишь, глаза развязаны. А ребята этого не видят и думают, что завязаны — так же, как у них, когда водят.






