ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вчера — «Заморыш», сегодня — «Мазурик». Лиговка думает, что я обычная уличная шпана. Ошибка!
Ставки растут: друзья становятся врагами, а на горизонте встает противник, способный стереть в порошок. У меня нет армии, но есть опыт и стальная хватка.
Лиговка думает, что зажала меня в темной угол? Зря.

Мазурик (Интерлюдия) Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость. Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев. А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Кашляли, плевались, шарахались в стороны, наталкиваясь друг на друга.

А фигуры в платках работали.

Одна скользнула к согнувшемуся Пыжову. Тот охнул, впившись взглядом в безумные глаза налетчика. Молодой, наглый взгляд, заметный шрам через бровь. Быстрый рывок — и тугой кошелек исчез с пояса, а с прилавка исчезли серебряные часы с цепочкой, недавно «отжатые» у лопоухого студентика в сломанных очочках.

Другая юркая фигура сдернула с прилавка охапку лучшего сукна — то самое, что Пыжов скупил сегодня утром за копейки, и связку яловых сапог — почти новых, только вчера выменянных у гвардейского каптенармуса.

Третий тут же стырил две пары ботинок — обычных и лаковых. В общем, прилавок барыги буквально опустел.

Еще один вор опрокинул горшок Матрены. Серая жижа разлилась по земле.

Тетка рядом безудержно чихала, пока ее выручка из просторного кошеля перекочевывала в карман молодого мазурика.

Все это происходило в слепящем, кашляющем хаосе. Налетчики двигались быстро, слаженно, будто репетировали.

Кто-то кричал «хватай их» — да куда там! Стоило лишь дернуться в сторону наглых грабителей — в лицо летела очередная порция непонятной дряни…

А потом они исчезли. Растворились в толпе так же внезапно, как появились. Будто их и не было…

Ветер понемногу разносил облако. Чихание стихало, сменяясь безудержной бранью. Матерясь на чем свет стоит, люди приходили в себя — красные, в соплях и слезах, с распухшими веками.

Пыжов выпрямился, хватая ртом воздух. Лицо его было багровым, глаза в красных прожилках, как у кролика. Он машинально хлопнул себя по поясу.

Пусто.

— Кошель! — заорал он благим матом. — Кошель украли! Да твою мать! Суки! Выродки!

Огляделся.

— Ограбили! Ограбили, ироды! — завопила Матрена, рыдая над опрокинутым горшком. — Средь бела дня!

Соседка-торговка, у которой сперли связку шалей, билась в истерике.

— Сапоги! Сапоги-то какие унесли! — продолжал разоряться Пыжов, вырывая у себя остатки волос. — Свое, кровное украли!

Гришка-Фонарь сидел на земле, утирая распухшее лицо. Хрипел, плакал, матерился.

Площадь гудела. Кто-то бегал, пытаясь найти виноватых. Кто-то причитал над своим товаром. Явившийся на шум городовой только глаза тер и чихал — облако зацепило и его.

Пыжов стоял посреди разгрома, сжимая кулаки.

— Найду! — клялся он, брызгая слюной. — Найду этих гадов и своими руками…

Но кого искать? Они все были безликими. Рожи в платках. Как призраки!

Вор украл у вора. И ограбленный вор был теперь страшно возмущен несправедливостью мира.

* * *

Мы уходили дворами, петляя по лабиринту Лиговки, как стая нашкодивших котов. Воздух в легких свистел, горло драло от перца, который, казалось, въелся в саму ткань города, но настроение было — хоть в пляс пускайся.