ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вчера — «Заморыш», сегодня — «Мазурик». Лиговка думает, что я обычная уличная шпана. Ошибка!
Ставки растут: друзья становятся врагами, а на горизонте встает противник, способный стереть в порошок. У меня нет армии, но есть опыт и стальная хватка.
Лиговка думает, что зажала меня в темной угол? Зря.

Мазурик (Интерлюдия) Утро на Сенной начиналось по заведенному порядку: гвалтом, руганью и торгом, где правда стоила меньше листа гнилой капусты, зато ценилась луженая глотка и предельная наглость. Степан Пыжов, жирный, как откормленный боров, восседал на своем законном месте — у входа в обжорный ряд. Перед ним на ящиках лежала гора поношенного барахла: шинели, сюртуки, фуражки, сапоги. Все ворованное, перекупленное за бесценок у отчаявшихся голодранцев. А сейчас перед ним стоял очередной такой — худой, в потертом пальто, с дрожащими с перепоя руками.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.

— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.

Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.

— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.

Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.

В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.

В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.

— Пелагея это, — поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. — Ты не серчай, она у нас с характером.

Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.

— И как живется? — спросил я, обращаясь больше к Анфисе. — Хлебное дело?

Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.

— Ох, какое там хлебное… — Она махнула пухлой рукой. — Считай, за еду горбатимся.

Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:

— В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать — это если совсем без продыху строчить.

— Негусто, — заметил я.

— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.

— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.

— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та — штраф. Не успела к сроку — штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь…

Она безнадежно покачала головой.

— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.

В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.

Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась.