Опасности во мне она явно не увидела. Или просто была из тех, кого жизнь еще не пугала.
— Ну, коли по делу — заходи, чего порог остужать. — Она отступила в глубь темного коридора, махнув рукой с зажатой иголкой. — А то дует с улицы, спасу нет. Я Анфиса, соседка ее. Вместе угол снимаем.
Я помедлил долю секунды, оценивая риски. Девка простая, в доме, похоже, только бабы. Вари нет, но ждать на улице — привлекать внимание городового.
— Ну, раз приглашаешь — зайду, — кивнул я и шагнул в теплое, пахнущее распаренной тканью нутро.
Осторожно присел на край шаткого табурета, стараясь не задеть нагромождение ткани. И только тут заметил вторую девушку.
В дальнем углу на старом, обитом жестью сундуке сидела девица.
В отличие от сдобной Анфисы, эта была сухая и темная, как щепка. Смуглая кожа, черные волосы и глаза — угольно-черные, колючие, с явной цыганщинкой. Она сидела, подтянув одно колено к груди, и нагло дымила папиросой — дело для честной девушки неслыханное. Заметив мой взгляд, криво усмехнулась, выпустив струю дыма в потолок. На месте переднего зуба у нее зиял темный провал.
— Пелагея это, — поспешно пояснила Анфиса, перехватив мой взгляд. — Ты не серчай, она у нас с характером.
Я кивнул, не сводя глаз с обстановки.
— И как живется? — спросил я, обращаясь больше к Анфисе. — Хлебное дело?
Анфиса тяжело вздохнула, опускаясь на край своей койки. Вопрос попал в больное место.
— Ох, какое там хлебное… — Она махнула пухлой рукой. — Считай, за еду горбатимся.
Она охотно начала жаловаться, выкладывая всю их нехитрую бухгалтерию:
— В месяц, если глаза ломать не разгибаясь, выходит рублей двенадцать. Ну, пятнадцать — это если совсем без продыху строчить.
— Негусто, — заметил я.
— А расходы? — Анфиса начала загибать пальцы. — За этот угол хозяйка с нас восемь рублей дерет. Восемь! На троих делим, но все одно кусается. А дрова? Печь тут прорва. А свечи? Мы ж ночами шьем, а свечей уходит — тьма.
— Плюс еда, — каркнула из своего угла Пелагея, стряхивая пепел на пол.
— А штрафы? — Голос Анфисы дрогнул от обиды. — Хозяйка мастерской за каждое пятнышко, за каждый кривой стежок вычитает. Чуть нитка не та — штраф. Не успела к сроку — штраф. В прошлом месяце я ей три рубля штрафами отдала! Руки к вечеру трясутся, вот и мажешь…
Она безнадежно покачала головой.
— Вот и выходит: работаем, чтобы угол оплатить да с голоду не пухнуть. А на себя — ни гроша не остается. Впроголодь живем, почитай.
В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь треском фитиля в лампадке. Денег не оставалось совсем. Это была не жизнь, а выживание.
Пока Анфиса утирала слезы краем передника, Пелагея молчала, лениво выпуская дым в низкий потолок. Она не жаловалась.






