— Принял, — сказал он. — Дальше моя смена. Параметры пишем каждые пятнадцать минут, неврологический статус — каждый час. Сюда я никого, кроме своих, не пущу, и под «своими» я понимаю список из четырёх фамилий, который согласую с тобой.
— Спасибо, Игорь Степанович.
— Благодарить будешь, когда она откроет глаза. — Он посмотрел на лицо Анны, на трубку, уходящую к аппарату, и его голос потерял привычную язвительную сухость. — Похожа на тебя. Линия скул, лоб. Я почему-то думал, что ты пошёл в отца.
Знал бы он, до какой степени попал в точку, но эту тему я обсуждать не собирался ни с ним, ни с кем-либо ещё. Ника опустилась на стул у стены, положила руку на живот, и я увидел, что она держится на одном характере. Токсикоз плюс восемь часов полёта плюс трое суток без нормального сна складывались в сумму, которую беременной женщине носить запрещено.
— Так, — сказал я. — Ника едет домой и спит. Лемигов, вы ведь возвращаетесь на подстанцию мимо реки?
— Нет, — мотнула головой Ника. — Я останусь с тобой.
— Но… — начал было я.
Ника посмотрела на меня таким взглядом, что я сразу понял — возражения не принимаются.
Шаповалов повернулся от монитора.
— В Центр сходи обязательно, — сказал он, и от его тона я насторожился. — Этой ночью они потеряли пациента. Первого за всё время. Мне доложили в семь утра, подробностей не знаю, кроме одной — случай дикий, на вскрытие уже заявлена Гильдия. Иди, Илья. Ребят сейчас нельзя оставлять вариться в собственном соку. Здесь постою я.
Фырк на моём плече присвистнул. Я посмотрел на Анну. Монитор держал ровные семьдесят шесть, — потом на Шаповалова и пошёл к выходу, на ходу стягивая одолженный в приёмном халат.
— Гривастый, кстати, уже на посту, — сообщил Фырк мне в ухо. — Заполз в астрал и улёгся поперёк бокса твоей матери. У него после бункера традиция такая — лежать поперёк. Говорит, так его сначала придётся подвинуть.
До Центра было четыре минуты быстрым шагом через коридор, но я решил пройти через двор. Время то же, но хоть свежим воздухом можно
подышать.
Дождь почти перестал, от мокрого асфальта поднимался запах летней пыли, прибитой водой, и где-то за корпусами дребезжал первый троллейбус. Город жил обычным вторником и не подозревал, что я вернулся, что в реанимации лежит единственный живой конвертер Искры, а на хвосте у нашей семьи висит программа с названием «Ответ на Пакт».
Двор я пересёк, прокручивая в голове список дел на сутки, и список этот рассыпался на пункте втором, когда я вошёл в холл Центра и услышал через приоткрытую дверь ординаторской голос Грача.
— … снова поверил в неизбежность, — говорил Грач глухо, на одной ноте. — В то, что бывают случаи, которые нельзя решить. Разумовский бы не отступил.






