Эля, едва выговорив про закат, окончательно раскисла. Заметалась глазами, стиснула здоровую руку в кулак и выпалила первое, что пришло в голову:
— Надо бежать. Прямо сейчас, пока светло, надо уходить отсюда как можно дальше.
— Далеко ли убежим? — поинтересовался я, не отрываясь от повязки. — В город вам, как я понял, нельзя. Тут одиннадцать душ по столбам развешаны, и я что-то не вижу, чтобы они рвались бежать. На своих двоих их таскать будем?
Она поникла. Плечи опустились, кулак разжался.
— Нет. Не убежать, — призналась она едва слышно. — Тем более что это моя кровь. — Она кивнула на звезду. — Пока она пролита, нас найдут где угодно. Хоть на краю света.
Помолчала, собираясь с духом, и произнесла то, что, видимо, считала благородным:
— Значит, мне нужно остаться. Я останусь, а вы уходите. Уведите остальных, спасите хотя бы их.
Красиво. И совершенно бесполезно, потому что бежать всё равно некуда, а один мёртвый герой делу не поможет. В лучшем случае, отсрочит приговор. Если эти самые набеги здесь — обычное дело, то мы все уже под ударом, хотим того или нет.
— Оставить тебя тут я, конечно, могу, — сказал я. — Вот только толку с этого никакого. Бежать нам некуда, ты сама сказала. Значит, остаётся драться. Другого выхода я тут не вижу.
Миша, до того молча слушаюший, впервые подал голос. Голос у него оказался под стать плечам.
— Драться, — повторил он и медленно поднялся во весь свой немаленький рост. — Верно говоришь. Бежать недостойно. Я приму бой. Если надо, голыми руками, оружия у нас всё равно нет. Умру, но с честью.
— Умирать погоди, успеется, — осадил я его. — С честью или без, а покойник из тебя выйдет одинаково бесполезный. Оружие найдём, это моя забота. Для начала снимем со столбов остальных и глянем, все ли ещё дышат. Да и, если очнутся, отбиваться сподручней толпой.
— Дышат, — заверила Эля, немного оживившись оттого, что мы определились с решением, — Их опоили сонным зельем. Оно отпустит через несколько часов само, и они очнутся.
— Или не очнутся, если к тому времени их сожрут, — закончил за неё Миша, без всякого,
впрочем, злорадства, просто по факту.
Мы взялись снимать несчастных со столбов. Работа вышла муторная. Одиннадцать человек, все обмякшие, все тяжёлые, как это водится с бесчувственными телами. Пожилые женщина и мужчина, судя по всему, отец и мать. Две девчушки помладше Эли. Ещё несколько мужчин и женщин. Некоторые одеты явно в господские одежды, другие в ливреи слуг. Всего одиннадцать человек, не считая брата с сестрой. Целый дом, вырезанный под корень одним росчерком судейского пера.
Я поднёс нашатырь к носу каждого. Без толку. Кто-то морщился во сне, кто-то нет, но в себя не пришёл никто.
Эля грустно покачала головой:
— Нет, видимо, не получится.






