ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Создавать Империи — это как кататься на велосипеде.
Трудно только в первый раз.
Пускай я возродился в теле боярина-изгоя, спасшегося от виселицы
Дайте мне банду оборванцев и я сделаю из них непобедимый клан!
Дайте мне захолустный хутор, и я слеплю из него твердыню!
Дайте мне боярышню-магичку и…
Её тоже найдётся, куда в хозяйстве пристроить.
Но нужно спешить.
Ведь твари, с которыми я воевал в своём мире, проникли и в этот.
И только я знаю, как выиграть войну с ними.

Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня. Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Император Пограничья 27

Глава 1

Площадь под Угрюмом ещё не отдышалась после крика, когда новость покатилась дальше, по невидимым жилам Эфирнета, из менгира в менгир, через восемь княжеств и за их рубежи. К утру в каждом трактире от Пскова до Благовещенска пересказывали одно и то же: русский князь, тот самый, что за океаном уложил Абсолюта, надел корону, какой не поднимали четыре столетия, а возложила её собственная жена, суверенная княгиня.

Гвардеец Дмитрий Ермаков, когда-то проходивший по бумагам «лечебницы» Фонда Добродетели не человеком, а «научным материалом», слушал эту новость и разглядывал собственные ладони, которые едва не превратились в лапы мутанта. Жизнь свою он сохранил благодаря человеку, вставшему теперь над всеми, который добрался до вершины не из-за родословной, а тем же путём, что и сам гвардеец: оказался нужнее знатных людей. Для тех, кого вытащили из муромских шарашек Терехова, для безземельных, получивших надел в Угрюме, для людей, выброшенных на обочину жизни, которым прежде полагались согнутая спина и прозябание, корона значила одно: их новую жизнь больше нельзя отнять как чью-то ошибку.

За стенами Угрюма всё повторялось. Простому люду не было дела ни до титулов, ни до статей в прессе, зато он крепко держал в голове другое: человек под новой короной месил ту же грязь, бился на тех же стенах с той же угрозой, и хоронил своих рядом с чужими. Очернить спасителя целого города куда труднее, чем завоевателя, и сколько бы господа ни заказывали газетчикам различную клевету, в слободах её слушали вполуха. Так Платонов, в ту минуту об этом и не думавший, получал опору сразу во всех княжествах, и шла она снизу, мимо местной знати.

* * *

Купеческое и промышленное сословие приняло новость по-своему, с карандашом в руке.

Гордей Кузьмич Маклаков, старшина Первой купеческой гильдии Владимира, обрюзгший от возраста и тучный, лузгал семечки у себя в конторе и соображал, чем всё это для него обернётся. Считать он умел, и Платонова знал давно. Когда-то тот пришёл к гильдии не с поклонами, а с цифрами: срезал купцам налоги и пошлины, поднял порог по сборам, выставил на тракты Стрельцов. И всё обещанное исполнил, до копейки. «Вы слово держите. Это в наше время редкость», — сказал тогда Маклаков и с тех пор держался за этого человека крепко-накрепко. Перед самым переносом столицы в Угрюм князь шепнул верхушке гильдии о переезде Приказов за два месяца до огласки, и купцы успели скупить лучшие участки под лавки и особняки. Теперь покровитель поднялся до Великого князя, а единый рынок под его рукой сулил гильдии всё тот же строительный бум, только размахнувшийся шире прежнего. Маклаков отложил семечки, прикинул барыш и решил, что поздравит от души, а после сядет за счёты всерьёз.