— Счастливо тебе, комбат.
— Наше счастье луковое, — усмехнулся Твердохлебов. — Близко на него посмотришь — сразу плачешь…
У продовольственного склада, длинного сарая с узкими окошками, Твердохлебов с водителем погрузили в «газик» десять канистр со спиртом.
— Че это? — спросил водитель, здоровый мужик, бывший старшина. — Бензин?
— Наркомовские, — шепнул Твердохлебов. — Грузи быстрей.
— Наступление, значит, — сделал вывод старшина. — Ладно, хлебнем пшеничной!
А в блиндаже комдив Лыков смотрел на карту, мрачно курил папиросу, потом крикнул громко:
— Антипов, сукин ты сын! Я когда чаю у тебя просил?! А ты небось уже дрыхнешь?!
Дверь в блиндаж тут же отворилась, и на пороге вырос ординарец с двумя кружками, в которых дымился горячий чай.
— Чуть чего, сразу «спишь»… Антипов никогда не спит. Антипов под дверью томился, ждал, когда попросите, — бурчал на ходу ординарец. Поставил кружки на стол, спросил:
— Есть будете?
— Какая еда ночью, совсем очумел, Антипов? — зло посмотрел на него генерал.
— Так ведь не ужинали. Считай, с утра ходите не жрамши.
— Иди, Антипов, не действуй мне на нервы.
— Мне что? Как скажете… наше дело предложить. А вы — начальники, вам виднее… — уходя, бубнил ординарец.
Лыков глотнул чаю, пососал потухшую папиросу. Телятников тоже отпил несколько глотков, сказал:
— И все-таки, Илья Григорьич, я считаю, надо было ему сказать…
— Что сказать?! — нервно переспросил Лыков.
— Что переправа и захват плацдамра, который ему поручен, — это отвлекающий маневр. Что главный удар будет нанесен в другом месте.
— Как сказать? Дорогой Василий Степаныч, посылаем тебя и твоих штрафничков на убой, как пушечное мясо. Все погибнут ни за понюх табаку, потому что помощи вы не дождетесь, наступление начнется в другом месте…
— Он все равно не отказался бы, — перебил начальник штаба.
— Конечно, не отказался бы, — кивнул Лыков. — Он вышел бы отсюда и застрелился.
— Не думаю… — вздохнул Телятников. — Он столько перенес… и выстоял… мужественный человек… терпеливый. А так получается — всех штрафников обманываем.
— Все, прекратили дискуссию, Иван Иваныч! — Словно защищаясь, Лыков выставил перед собой руки. — С меня одного гуманиста по ноздри хватило! Откуда вы только беретесь, такие сердобольные?
— Из тех же ворот, откуда и весь народ, — улыбнулся Телятников.
Холодное солнце стояло в зените, ветер гнал по низкому свинцовому небу клочья облаков. В глубине позиций штрафного батальона в шесть шеренг построились штрафники. Шеренги тянулись длинные, метров по двадцать. Штрафники были исхудалые и небритые, но в справных телогрейках и шинелях, в целых кирзухах, и все при оружии — автоматы или винтовки, у многих в кобурах еще и пистолеты, на поясах штык-ножи, гранаты, за плечами вещмешки.






