Не по злобе он сделал это, государь, а только по глупости, будь же милостив и не карай его, мы на коленях просим тебя об этом.
Тут она поднялась и, схватив за руку Данусю, подбежала с нею к королю. Король отшатнулся от них, но они обе упали ему в ноги, и Дануся, обхватив руками его колени, стала кричать:
— Помилуй Збышка, король, помилуй Збышка!
И, в самозабвении и вместе с тем в страхе, она спрятала свою светлую головку в складках серого платья короля и, трепеща как лист, стала целовать ему колени. Княгиня Анна Данута стояла на коленях с другой стороны и, сложив руки, с мольбою смотрела на короля, на лице которого изобразилось сильное смущение. Он отодвигался с креслом от Дануси и княгини, но не отталкивал Дануси, а только махал обеими руками, точно отгоняя муху.
— Оставьте меня в покое! — кричал король. — Он провинился, опозорил все королевство! Пусть же его обезглавят!
Но маленькие ручки все теснее сжимали его колени, а детский голосок кричал все жалобней:
— Помилуй Збышка, король, помилуй Збышка!
Вдруг раздались голоса рыцарей:
— Юранд из Спыхова — славный рыцарь, гроза немцев!
— И отрок уже отличился под Вильно, — прибавил Повала.
Но король настаивал на своем, хотя и был тронут видом Дануси.
— Оставьте меня в покое! Он не предо мной провинился, и я не могу его помиловать. Пусть посол ордена простит его, тогда и я его помилую, а нет, так пусть его обезглавят.
— Прости его, Куно, — сказал Завиша Чарный Сулимчик, — сам магистр не станет укорять тебя за это.
— Прости его, рыцарь! — воскликнули обе княгини.
— Прости его, прости! — подхватили рыцари.
Прищурив глаза, Куно сидел с поднятой головой, словно тешась тем, что обе княгини и столь славные рыцари обращаются к нему с мольбою. И вдруг в один миг он преобразился: опустив голову, скрестил на груди руки, из надменного стал смиренным и мягким, тихим голосом произнес:
— Христос, спаситель наш, простил на кресте разбойника и врагов своих…
— Вот это речь, достойная благородного рыцаря! — сказал епископ Выш.
— Справедливые слова! Справедливые!
— Как же мог бы я не простить, — продолжал Куно, — если я не только христианин, но и монах? Посему как слуга Христов и монах я прощаю его от всей души, от всего сердца!
— Слава ему! — крикнул Повала из Тачева.
— Слава! — подхватили остальные.
— Но, — сказал крестоносец, — среди вас я посол и олицетворяю величие всего ордена, который является орденом Христа. Кто нанес мне как послу оскорбление, тот оскорбил орден, кто же оскорбил орден, тот оскорбил самого Христа, а такое оскорбление я пред Богом и людьми не могу простить, если же закон ваш простит его, то пусть узнают об этом все христианские государи.
Немое молчание воцарилось при этих словах.






