Доклад я буду делать Строганову Павлу Александровичу, который и является моим патроном.
— Странно, — Воронцов задумчиво посмотрел на него. — Задания ваши, Павел Владимирович, довольно далеки от дипломатических.
— Ну что вы, Семён Романович, — Павел улыбнулся. — Как раз я налаживаю самые что ни на есть дипломатические связи налаживаю. Знакомства с нужными людьми — дорогого стоят, уж вам ли не знать. А почему вы спросили про государя?
— Да, Катюшу мою фрейлинского шифра лишили, вот я и подумал, что, может быть, вы, Павел Владимирович, сможете похлопотать за неё, — Воронцов вздохнул. — Мне её величество Мария Фёдоровна отписала, что ничего не смогла сделать, его величество Александр Павлович был непреклонен.
— Нет, простите, Семён Романович, но… нет. Вам бы с этой просьбой к кому из адъютантов его величества обратиться. Или же самому поехать в Москву. Навестите детей, да с Александром Павловичем поговорите, — Северюгин даже посочувствовал графу, всё-таки фрейлинский шифр давал некоторые привилегии не только при Российском дворе, но и, как бы это странно ни звучало, при английском. Воронцов мечтал удачно выдать дочь за английского пэра, поэтому ему было необходимо, чтобы Екатерину продолжали принимать у английской знати.
— Возможно, я так и сделаю, — задумчиво проговорил Воронцов, и они замолчали, наблюдая, как вытаскивают из дома последний сундук Северюгина.
— Ну что же, Семён Романович… — Павел начал прощаться, но его перебил высокий офицер, вошедший в распахнутую дверь.
— Павел Владимирович, какое счастье, что я застал тебя, — он снял двууголку, и Воронцов с Северюгиным узнали в вошедшем Ивана Савельевича Гольдберга.
— Разве вы не должны быть в Париже, Иван Савельевич? — сразу же задал вопрос граф, поморщившись.
Воронцов недолюбливал Гольдберга. Он понятия не имел, чем занимается капитан, но явно ничем хорошим, потому что, по его сугубо личному мнению, люди Макарова не могут заниматься ничем достойным. Но Гольдберг не жил в его доме, всегда располагаясь на территории Российского посольства, к Воронцову обращался крайне редко, и только это мирило графа с его существованием.
— Я только что оттуда, — усмехнувшись, ответил Гольдберг. Он прекрасно знал об отношении к себе Воронцова и не спешил как-то улучшать ситуацию. — Семён Романович, у меня поручение для Павла Владимировича, и я, пожалуй, озвучу его в карете. Не смею вас смущать и задерживать, — он улыбнулся и учтиво поклонился, после чего надел шляпу и вышел на улицу.
Северюгин быстро попрощался с Воронцовым и направился к карете, в которой его уже ждал Гольдберг. На улице было пасмурно, шёл мелкий дождь со снегом, была слякоть, несмотря на то что стояла зима.






