— Только, смотри, так за него возьмусь, что взвоет, — глаза у него вспыхнули нехорошим огоньком. — Если сам не сбежит, то настоящего волкодава тебе сделаю…
Возвращаясь в Москву, Варенников снова и снов возвращался к этому разговору. И чем больше он думал обо всем этом, тем больше убеждался, что поступил совершено правильно. Нельзя было с третьим кандидатом в преемники встречаться открыто, и раскрывать все карты. Это могло лишь все испортить. Ведь, тот сейчас находился в довольно двусмысленной ситуации, что могло в открытую сказаться на его решениях. У него явно сохранялись личные обязательства перед мэром Санкт-Петербурга, на которые в свою очередь накладывались тесные дружеские отношения с ним и его семьей, что еще больше затрудняло прогноз ситуации. Словом, здесь не нужно было спешить, и лезть на пролом. В таких условиях действовать нужно осторожнее, не торопиться, с дальним прицелом.
— … Да, именно так, — кивнул генерал, поднимаясь на борт самолета. — Пусть для начала решит, кто он, и что ему нужно, а потом посмотрим…
Откинулся на кресло, и закрыл глаза.
— Посмотрим… потом, позже…
Мгновение, и генерал уже спал глубоким сном. Слишком непростым, слишком насыщенным оказался день.
* * *
Санкт-Петербург
Набережная Мойки, 31
Окна в кабинете закрыты, батареи огненные, не дотронуться рукой. Душно, воздух тяжелый, спертый, пропитанный запахом лекарств.
У зашторенных окон стояло кресло, в котором полулежал человек с влажным полотенцем на лбу. Рядом, не садясь в соседнее кресло, стоял еще один человек.
— … Значит, решил возвращаться, — голос у человека в кресле был слабым, намеренно дрожащим, словно он хотел вызвать к себе жалость. — После этих проклятых выборов все меня бросили. Сторонятся, как будто я изгой, отверженной. Боятся этого чертового солдафона. Думают, что он теперь меня уйдет…
С трудом выдавил из себя натуженный кашель. Застонал будто от боли.
— Кругом одни лицемеры, — продолжал он, кутаясь в теплый плед. — Только вчера телефон не замолкал, а сегодня уже молчок. Звонишь, а они не берут трубку. Оставляешь в приемной сообщение, а никто не перезванивает. Лицемеры и трусы.
Второй человек, по-прежнему, молчал, и в этом молчании остро чувствовалось виноватость, сожаление.
— Я столько для тебя сделал, а ты, значит, так со мной поступаешь… Забыл, как таксовал? Как деньги считал до зарплаты? Как дочерям одежду не на что купить было? Я тебе дал работу, должность, а ты так…
Прозвучало тяжело, нехорошо, почти. Обвинение в предательстве не прозвучало, но ощущение было именно таким.
— Вспомни, вспомни, — не унимался человек в кресле, принимая еще более страдальческий вид. — Я все для тебя и твоей семьи делал, а ты вот как со мной поступил… Все меня бросили, предали. Все.






