Первая. Конец партии
Пролог
Жизнь, кажется, не готовила меня драться с магически одаренным Гитлером!
Я думаю об этом, пока брожу в Мюнхене вокруг здания Фюрербау. Ну, и еще немного о том, что здание, где должны встретиться три премьер-министра, один рейхсканцлер и один президент, могли бы охранять и получше!
Серьезно, брожу вокруг уже минут пять, а мной до сих пор никто не заинтересовался — ни в профессиональном смысле, ни в том, в каком мужчин может заинтересовать молодая блондинка в платье и шали.
Внутри тем временем совещаются лидеры Германии, Франции, Великобритании и Италии. А на задворках топчется делегация Чехословакии. Именно ее судьбу должны решить в Мюнхене.
И я уже знаю, что после сегодняшнего совещания, которое в нашем мире получило название «Мюнхенский сговор», нацистская Германия заберет себе Судетскую область с кучей военных заводов, промышленных предприятий и потенциальных солдат — а потом начнет Вторую мировую войну.
Какое-то время я надеялась, что обойдется. Помнила, что в нашем мире Мюнхенский сговор случится раньше — в сентябре тысяча девятьсот тридцать восьмого года.
Но нет. Сейчас август тысяча девятьсот тридцать девятого, и лидеры стран все же собрались в Мюнхене и планируют распил Чехословакии, а я…
Я проверяю маленький дамский пистолет в кармане платья. Секунду мечтаю о том, как было бы здорово взять вместо него АК. Увы, времена не те — немцы еще не привыкли видеть русских с автоматами, даже если это девица. Заметут-с.
Потом поднимаю голову, еще раз осматриваю здание Фюрербау. Планировку я помню, знаю, за каким балкончиком должны собраться первые лица. Добраться туда несложно — технически. Охрану должны были отозвать работающие в окружении Гитлера антифашисты.
«Должны были». По спине пробегают мурашки.
Осматриваюсь, убеждаюсь, что никого нет. Подтягиваюсь, забираюсь на подоконник первого этажа. Решетки на окнах — мечта домушника, ползу по ним дальше. Добираюсь до нужного балкончика, залезаю, выпрямляюсь и…
И встречаюсь взглядом с чужими, изумленно распахнутыми глазами.
Глазами Адольфа Гитлера.
Меня пробирает холодом. Живое лицо отличается от растиражированных фотографий, но не узнать его невозможно: усы, пробор, сами черты лица. Глаза только голубые, а мне почему-то помнилось, что были карие. Какая-то была байка эту тему: что он ненавидел евреев, а сам был темноволосым и темноглазым. Врут, получается.
Плевать! Подумаю об этом потом! У меня всего пару секунд. Потом растерявшийся фюрер придет в себя и…
Не важно!
Усилием воли стряхиваю с себя странное, непривычное оцепенение.






