ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Умер, накрыв собой гранату в наши дни спасая школьников, — очнулся под бомбёжкой в 1941-м. Гродно, 22 июня. Война только началась, а город уже в огне. Бывший военный, прошедший вторую чеченскую, в теле девятнадцатилетнего парня. Знание будущего против вермахта. Учебник истории против настоящей войны. Хватит ли сил выжить и изменить то, что уже написано в хрониках?

Дмитрий Бурдин, Сергей Шиленко Диверсант. Том 3 Фельдфебель Карл Мюллер стоял у больничной ограды и курил за час третью сигарету. Пальцы мёрзли, хотя июньская ночь в Гродно была тёплой. Просто они почти не двигались. Он стоял на посту, а на посту полагалось стоять — смотреть в тёмный переулок и не думать о том, что творилось за спиной. Мюллер затянулся в последний раз, раздавил окурок о каменный столб ограды и сунул в жестяную коробку. Ротный старшина Лемке однажды назначил ефрейтору Хайнцу три наряда вне очереди за брошенный окурок. — Порядок есть порядок, — сказал тогда Лемке.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Делаем это по их же почерку: та же глубина забивки, тот же наклон, та же тряпка узлом наружу, номера подряд. Чтобы проверяющий, если придёт, не отличил.

— А кто проверяющий? — Зыков кивнул на бумаги. — Подписан-то мёртвый.

— Мёртвый. Значит, принять разметку в назначенный час некому. Либо они потеряют время на замену, либо пошлют людей по тому, что уже стоит. Оба исхода нам подходят.

Я повернулся к мельнику. Тот сидел у еловой лапы, подтянув колени, и не отрывал глаз от планшета.

Я поманил его двумя пальцами.

— Поди сюда.

Он поднялся, посмотрел на меня с явным испугом на лице, но всё-таки подошёл и остановился в двух шагах от плахи.

Я взял его за правую руку и повернул ладонью вверх. Мозоли лежали не там, где им полагалось бы у мельника: не на основаниях пальцев, а поперёк, роговые, жёлтые, глубокие.

— Ты ж говорил, что ты мельник, — сказал я, не отпуская его руку. — А мозоли у тебя… как у того, кто в земле роется.

— И мельник тоже, — он не дёрнулся. — Я уже лет десять при лесничестве состою. При Козловском, при старом: колышки вбивал, делянки размечал, просеки чистил.

Я отпустил его руку и посмотрел на его сапоги. Подкованные, с высоким каблуком, стоптанные неровно — левый сильнее. Такие следы мы видели на тропе. Язэп — так его, оказывается, звали, — стоял и ждал, пока я закончу его щупать.

— Выверни карманы.

Он вывернул, но внутри ничего интересного не было. Так, крошки от табака, обрывок какой-то бечёвки, огниво, кусок бересты с карандашной отметкой — наверно, его собственной, и сухарь немецкой выпечки, надкушенный.

— Когда последний раз ел?

Он покосился на надкушенный сухарь.

— Вечером. Покормили…

— И чем у нас нынче враг кормит? — я сощурился и уставился в его лицо. — М?

— Да как всех. — Он пожал плечами и сразу втянул голову, словно ждал удара. — Кофе дали, суп из общего котелка. Немцы, которые были со мной… они другие. Не такие, как…

Он оборвал себя и сжал вывернутые карманы в кулаках. Кормили его не из доброты. Без местного проводника промерщики на первой же мочажине теряли и темп, и дорогу.

— Тут против сорок второго пометка. — Я развернул к нему лист. — Что там было?

Язэп всмотрелся в графу, помолчал и отвёл глаза.

— Корень под мхом. Кол не лез. Я проволокой верх обмотал и загнал глубже, чтоб не вылетел. Командир ругался, но кол стоял крепко, и он отстал.

— Зачем проволока, а не тряпка?

— Тряпка на мокром месте гниёт за два дня. Проволока — нет. Я думал, не скоро тут будем, хотел, чтоб держался.

— А сколько их всего? Кольев?

— Сорок три. Сорок первый, второй и третий поставили вчера вечером.

— Сколько человек было в вашей группе?

Язэп загнул на ладони пять грязных пальцев.

— Старший — обычно унтер, двое солдат-промерщиков, проводник с собакой и я. Проводник тоже солдат, только на промере идёт впереди. Собака немецкая.