Теперь идея уйти не кажется такой уж обязательной. По крайней мере, до того момента, пока не разберусь с собственным сердцем. А мама… пусть подождет. Я сделала многое для нее: отказывалась от еды, тренировалась, наплевав на сон и отдых, черт возьми, у меня и подруги-то никогда не было из-за нее. Поэтому если я переночую еще несколько ночей, ничего не случится.
Кладу рюкзак в шкаф и сажусь за письменный столик. Вытаскиваю дневник, который не вела уже тысячу лет, но по факту, мне и поделиться-то не с кем о происходящем. Разве только с этим дневником.
“Глеб Гордеев — мой приемный брат, сегодня меня поцеловал.
Я знаю, ты сделал это сам — первым. Твой поцелуй заставил меня передумать сбегать из дома. Нет, это не навсегда, временно. Если твое поведение изменится, если… не знаю даже, почему задумываюсь об этом, но если вдруг ты станешь другим по отношению ко мне, может мне, в самом деле, стоит остаться?..
В понедельник у нас начнутся пары в одном универе.
Мне почему-то страшно. Я все еще живо помню твое обещание превратить мою студенческую жизнь в ад.”
* * *
В понедельник вечером я снова вытаскиваю дневник и делаю там запись. У меня трясутся руки, а сердце бешено заходится в груди. Беру ручку и начинаю писать.
“Все выходные ты меня не замечаешь. Вернее, тебя просто нет дома. Я как дурочка выглядываю тебя, слоняясь дольше обычного по коридорам. И даже натыкаюсь на маму, правда, она делает вид, что мимо прошел призрак. Не здоровается. Не кивает. Ровным счетом ничего. Я разочаровала ее, и она с легкостью вычеркнула из своей жизни приемную дочку, не оправдавшую ожиданий.
Выхожу в сад и впервые задумываюсь, что принесет новый день, чем нужно заниматься, куда идти и что есть. Раньше, у меня был строгий планинг: ранний подъем, тренировки и ограниченное количество еды. Нет, тренировки-то пока никто не отменял, но я впервые соврала балетмейстеру о своем здоровье. Просто не захотела идти в театр.
Мне кажется, приди туда, то обязательно расплачусь.
В конце концов, в детстве балет не являлся моей мечтой. Я танцевала душой, получая расслабление от танцев, пока не появилась мама и ее жесткие требования.
Вес.
Ограниченное время.
Закрытость.
У балерины нет личный жизни, у нее есть только балет. Иначе она никогда не станет лучшей, а маме нужна только лучшая.
Теперь же у меня ни балета, вернее соло-партии, ни мамы. Хотя насчет второго в целом вопрос, не уверена, что когда-то этот человек считал меня настоящей дочерью.
Правда, мои мысли удивительным образом почти не крутятся вокруг обиды на Анну Евгеньевну. Я думаю о тебе. Слишком много. Невольно вспоминаю вкус нашего поцелуя. Он напоминает сочный персик, сок которого стекает по губам, и ты хочешь еще этого медового вкуса.






