ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Вадим – хирург и микробиолог, попавший волей судьбы в Петербург 1904 года, в тело медицинского секретаря, работающего у богатого врача-мошенника. …Во дворах-колодцах тускло горят газовые фонари. Конки уступают дорогу первым автомобилям. Грязь и роскошь, наука и спиритизм, красивые женщины и фанатики-террористы. Медицина коррумпирована. Врачи используют лечение электричеством, кровопускания, «золотые уколы», магнетизм, гипноз, радоновые ванны и много чего еще. Ростки настоящей науки с трудом пробиваются сквозь привычки и суеверия.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Петербургский врач 2

Глава 1

Парень ударил меня свободной рукой по лицу. Удар пришелся в скулу. Кулак у него был костлявый, жесткий, но бить он не умел. Мы покатились по мостовой. Булыжники впились в колени. Он извивался подо мной, хрипел, пытался дотянуться до жестяного цилиндра, выпавшего при падении и откатившегося на полметра. До бомбы, которая, по счастью, от удара не рванула.

Я навалился всем весом. Левой рукой вдавил его лицо в камень, правой перехватил руку и заломил за спину. Парень взвыл. Он был худым, мускулатура, как и подобает многим интеллектуалам, совершенно не развита. Плечевой сустав хрустнул. Я чуть ослабил хватку, чтобы не вывихнуть ему плечо окончательно.

— Пусти! — прохрипел он. — Пусти!

Лицо у него было молодое — даже моложе, чем мне показалось в первую секунду. Длинные темные волосы лезли в глаза. И глаза эти сейчас были совершенно безумными.

Бомба лежит в полутора шагах от нас. Не горит и не дымится. Взрываться, скорее всего, не собирается, хотя кто ее знает.

— Лежи, — сказал я ему тихо и надавил коленом между лопаток.

Вокруг стало оглушительно громко. Крик, визг, топот — всё одновременно. Женский голос, высокий, на одной ноте. Мужской бас: «Что это? Что это было⁈» Стук копыт — лошадь у кареты рвалась, кучер ее едва удерживал.

Я поднял голову. Мир вокруг пришел в движение. Семья, к которой бежал парень — мужчина в мундире, дама в темном платье, ребенок, все отшатнулись к стене дома. Мужчина прижимал к себе даму и ребенка, загораживая их своим телом, и лицо у него было серое, восковое. Лакей, распахнувший дверцу кареты, застыл.

Зевак было уже много — Невский проспект, середина дня. Большинство пятились, отступали к витринам и подъездам, но несколько человек наоборот подходили ближе, разговаривали. Толстый господин в котелке привстал на носки и вытягивал шею из-за чьей-то спины. Мальчишки-газетчики тоже были тут как тут.

— Господи Иисусе… — Старуха в черном платке мелко, торопливо крестилась, пятясь и не отводя глаз. — Господи, спаси и помилуй…

— Бомба! Бомба, черти! — заорал кто-то из толпы хриплым пропитым голосом.

— НАЗАД! — Крик перекрыл всё. — НАЗАД, МАТЬ ВАШУ! РАЗОЙДИСЬ!

Городовой. Громадный, в длинной шинели, с шашкой на боку. Он раздвигал толпу, как ледокол, своими широкими плечами и вытянутыми руками. Лицо красное, усы топорщатся. За ним бежал второй, с перекошенным от напряжения лицом. Дальше еще двое.

— Разойдись! — повторил первый городовой и выдернул из толпы того самого толстяка в котелке и отпихнул его так, что тот отлетел к фонарному столбу. — Кому сказано — назад!

Парень подо мной дернулся, попытался поднять голову.

— Вы будете прокляты в истории! — произнес он. Голос был сиплый, надтреснутый.

— Молчи, пожалуйста, — сказал я и еще чуть надавил коленом.