Но тогда было непонятно, почему у него так болит голова и отчего так хочется пить.
– Нет, – пробормотал он, – все это было на самом деле.
– Да, – раздался рядом голос Алаудина. – Это было на самом деле.
Али не заметил, как тот вошел в комнату. Вскочив с ложа, он склонился в поклоне перед господином.
– Когда-то ты спрашивал, – сказал Алаудин, – почему меня называют тенью Всевышнего. Я объяснил тебе, что все дело в моем смирении, и это так и есть. Своих желаний у меня нет, и я просто инструмент в руке Царя Царей. Но есть и другая причина, о которой я не мог сказать тебе, потому что ты был слишком мал. Меня называют тенью Вседержителя, ибо в моей власти показывать людям его чудеса и тайны. Вернее, не сами эти чудеса и тайны, поскольку они слишком грандиозны для слабого человеческого разума, а только их тень…
Алаудин выдержал паузу, чтобы Али понял важность того, что он сейчас услышит, и сказал:
– Вчера ты одним глазом заглянул в рай.
– Это был рай? – спросил Али. – Я так и подумал, господин. Все оказалось как в рассказах ученых богословов. Почти все…
– А что было не так? – нахмурился Алаудин.
– От некоторых гурий пахло потом. Две или три, которые играли на музыкальных инструментах, были уже не очень молодые, с морщинами. Кроме того, их косметика расплывалась. Еще в раю было много мух и комаров, и они все время докучали.
Алаудин засмеялся.
– В молодости я обучался у великих улемов, – сказал он, – и постиг от них одну высокую истину, которую не понял сразу. И только постепенно ее смысл стал мне ясен. Улемы говорили, что материалом, из которого Всевышний создает рай, служат человеческие мысли о прекрасном и сладостном. Поэтому легкое несовершенство увиденного тобой объясняется убожеством твоих собственных представлений о том, каким должно быть божественное наслаждение. Ведь каковы кирпичи, таков и построенный из них дом. Ты понимаешь, о чем я говорю?
Это звучало убедительно. Сам Али ни за что на свете не додумался бы до такой простой мысли. Но у него все же мелькнуло сомнение – ведь те две гурии, которые встретили его на пороге рая, были безупречными красавицами, и здесь несовершенство его ожиданий ничуть не помешало. Почему же тогда…
Но он не успел додумать эту мысль – Алаудин словно услышал ее.
– Кроме того, – сказал он, – человеческие представления о прекрасном всегда относительны. Совершенная красота является таковой лишь в сравнении с менее совершенной. Поэтому некоторые из райских подруг могут быть менее привлекательны, чем другие. Так устроено для того, чтобы те гурии, которые услаждают праведника, казались ему еще желаннее.
С этим Али был полностью согласен – похожая мысль вчера мелькнула и у него самого, когда он выбирал третью по счету подругу. И все-таки в словах Алаудина что-то было не так.






