– Иди спать, – повторяет Малыш. – Но только скажи мне сначала: пока ты спишь, никто не придет на этот берег?
– Никто, – говорю я, как обычно. – Можешь не беспокоиться.
– Это хорошо, – говорит он с удовлетворением. – Так ты спи, а я пойду поразмышляю.
– Конечно, иди, – говорю я.
– До свидания, – говорит Малыш.
– До свидания, – говорю я и отключаюсь.
Но я знаю, что будет дальше, и я не иду спать. Мне совершенно ясно, что сегодня я опять не высплюсь.
Он сидит в своей обычной позе, к которой я привык и которая уже не кажется мне мучительной. Некоторое время он всматривается в потухший экран во лбу старины Тома, потом поднимает глаза к небу, как будто надеется увидеть там, на двухсоткилометровой высоте, мою базу, состыкованную со спутником Странников, а за его спиной расстилается знакомый мне пейзаж запрещенной планеты Ковчег – песчаные дюны, шевелящаяся шапка тумана над горячей топью, хмурый хребет вдали, а над ним – тонкие длинные линии колоссальных, по-прежнему и, может быть, навсегда загадочных сооружений, словно гибкие, тревожно трепещущие антенны чудовищного насекомого.
Там у них сейчас весна, на кустах распустились большие, неожиданно яркие цветы, над дюнами струится теплый воздух. Малыш рассеянно озирается, пальцы его перебирают отшлифованные камешки. Он смотрит через плечо в сторону хребта, отворачивается и некоторое время сидит неподвижно, понурив голову. Потом, решившись, он протягивает руку прямо ко мне и нажимает клавишу вызова под самым носом у Тома.
– Здравствуй, Стась, – говорит он. – Ты уже поспал?
– Да, – отвечаю я. Мне смешно, хотя спать хочется ужасно.
– А хорошо было бы сейчас поиграть, Стась. Верно?
– Да, – говорю я. – Это было бы неплохо.
– Сверчок на печи, – говорит он и некоторое время молчит.
Я жду.
– Ладно, – бодро говорит Малыш. – Тогда давай опять побеседуем. Давай?
– Конечно, – говорю я. – Давай.
1970






