Вытянувшись рядом с Ивоа, он, прежде чем положить руку ей под голову, машинально собрал ее волосы и откинул на подушку.
— Ты недоволен? — спросила Ивоа.
На сдержанном языке Ивоа это означало: «Ты несчастлив?»
Парсел отрицательно качнул головой, но она все смотрела на него, и он проговорил:
— У меня в голове заботы о Ропати.
— Почему?
— На пироге. Когда мы будем в море.
— Я об этом думала, — сказала Ивоа.
И продолжала:
— Надо его отдать.
Он приподнялся и растерянно поглядел на нее, ошеломленный.
— Отдать!?
— Да, — сказала она спокойно, а слезы струились у нее по щекам.
— Отдать Ропати! — вскричал Парсел.
— Перед нашим отъездом.
Было разительное несоответствие между ее слезами и спокойным голосом.
— Я уже думала, — повторила она.
— Что же ты надумала?
— Быть может, когда мы будем в пироге, стихнет ветер. А каждый день надо есть. И придет день, когда ничего не останется. И у Ивоа не будет молока…
Помолчав, он сказал:
— А кто будет кормить Ропати на острове?
— Ваа.
— Но мы отправимся через две недели.
— Нет, — сказала Ивоа, — не раньше, чем Ваа родит. Я попросила Тетаити.
Парсел сухо сказал:
— Ты уже все устроила?
— Адамо сердится? — спросила она, прижимаясь к нему и поднимая голову, чтобы заглянуть ему в глаза.
— Да.
— Почему?
— Ты решаешь сама, и все знают, кроме меня.
— Никто не знает, кроме Тетаити, — живо возразила она. — Мне же надо было спросить Тетаити, прежде чем говорить с тобой. И вовсе не Ивоа решает, — добавила она, порывисто прижимаясь к нему всем телом, — решает мой танэ.
Он сознавал, что гнев его несправедлив, но не мог справиться с собой. Он высвободился из объятий Ивоа, встал и прошелся по комнате. Она права, тысячу раз права: месячный ребенок в шлюпке! Холод, бури, голод…
— Кому ты хочешь его отдать? — спросил он резко.
— Омаате.
И на это нечего было возразить. Ноги его ослабели и подгибались. Он сел на пороге раздвижной двери и прислонился головой к косяку.
— Адамо, — послышался голос Ивоа у него за спиной.
Он не ответил.
— Адамо!
Он не находил в себе силы ответить. Она была так мужественна, достойна восхищения, но в эту минуту он безрассудно, бессмысленно сердился на нее. «Как будто все это не по моей вине! — подумал он вдруг, и, словно молния, его пронзило горе и раскаяние. — Эти убитые! Этот отъезд! Все по моей вине!»
Он слышал, как Ивоа тихонько плачет позади него. Он вернулся и снова лег рядом с ней.
По мере того как отъезд Парсела приближался, среди ваине обнаруживалось недовольство, даже среди тех, кто жил в «па». Во время долгих послеобеденных часов у Ивоа в присутствии Тетаити они болтали не умолкая.






