ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Рассказ-приквел и первый роман цикла «Рожденный туманом». Одиннадцатый металл Кельсер сжал двумя пальцами маленький трепещущий клочок бумаги. Ветер попытался вырвать его и унести прочь, но Кельсер крепко держал бумагу. Рисунок на ней был неправильным. Он раз двадцать пытался изобразить его правильно, повторить изображение, которое она всегда носила при себе. Кельсер был уверен, что оригинал погиб: не осталось ничего, напоминающего о ней, ни одного свидетельства. Так что он безнадежно пытался воссоздать ценимое ей изображение. Цветок. Так его называли. Миф, сказка, мечта. — Прекрати это делать, — проворчал его спутник. — Надо мне отучить тебя рисовать их. — Попробуй, — мягко отозвался Кельсер, складывая клочок бумаги и убирая его в карман рубашки. Позже он вновь попытается; лепестки должны быть больше похожи на слезы.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

— Ты хочешь отомстить? Хочешь?

— Да, — прорычал Кельсер. В его душе шевельнулось нечто огромное и темное, разбуженное словами Геммела. Это чувство прорезалось даже сквозь пустоту.

— Хочешь убивать, правда? За то, что они сделали с тобой и тем, что было твоим? За то, что забрали ее у тебя? Хочешь, мальчик?

— Да! — рявкнул Кельсер, воспламенив металлы и отшвырнув Геммела назад.

Воспоминания. Темные дыры, обрамленные бритвенно-острыми кристаллами. Ее предсмертные всхлипы. Его всхлипы — пока его ломали. Крушили. Разрывали.

Его крики — когда он заново создал себя.

— Да, — сказал Кельсер, поднимаясь на ноги и чувствуя внутри жар свинца. Он заставил себя улыбнуться. — Да, мне есть, кому мстить, Геммел. Но я отомщу по-своему.

— И как же?

Кельсер заколебался.

Чувство было незнакомым. Раньше у него всегда был план, планы внутри планов. Теперь, без нее, без чего-либо… Та искра погасла, искра, что всегда заставляла его тянуться за пределы возможного для других. Она вела его от плана к плану, от аферы к афере, от богатства к богатству.

А теперь она исчезла, сменившись узлом пустоты. Теперь он чувствовал только гнев, а гнев его вести не мог.

Кельсер не знал, что делать, и это чувство было ему ненавистно: раньше он всегда знал, как поступить. Но сейчас…

Геммел фыркнул:

— Когда я закончу с тобой, ты сможешь убить сотню человек одной монетой. Ты сможешь выдернуть чужой меч из пальцев хозяина и зарубить его этим же мечом. Ты сможешь крушить врагов их же броней и сможешь резать воздух как сам туман. Ты станешь богом. Вот когда я закончу — тогда и трать время на эмоциональную алломантию. Сейчас — убивай.

Геммел прислонился к стене и воззрился на крепость. Кельсер медленно взял себя в руки, подавил гнев, потирая грудь там, куда пришелся удар.

И… внезапно осознал нечто странное.

— А откуда ты знаешь, как я себя вел раньше, Геммел? — прошептал Кельсер. — Кто ты?

Ночь подсвечивали лампы и яркие фонари; их свет прорывался сквозь окна и сквозь завитки тумана. Геммел присел около стены, снова что-то забормотав; если он и слышал вопрос, то никак на него не отозвался.

— Ты должен жечь металлы, — бросил Геммел, когда Кельсер приблизился к нему.

Кельсер проглотил желание ответить, что не хочет их тратить попусту. Он уже объяснял, что ребенок-скаа учится очень бережно обращаться с имуществом; Геммел просто расхохотался. Тогда Кельсер отнес смех на счет странного характера учителя.

Но… может, он просто знал правду? Знал, что Кельсер не вырос среди бедняков-скаа на улицах? Что они с братом жили богатой жизнью, и от общества скрывалось то, что они — полукровки?

Да, он ненавидел аристократов. Их балы и приемы, их самодовольство, их превосходство. Но не мог и отрицать — не перед собой — что принадлежал к ним.