ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Я — Игорь Шаповалов, хирург. Я спас жизнь своему сыну, но Инквизиция арестовала меня за ошибку, которой я не совершал. Пока я сижу в камере, моя жена лежит с инсультом, а пациентка умирает от почек, которые я не мог повредить. За моей спиной — интриган Ерасов, который ждал моего провала. И я не могу ничего доказать. Но, кажется, у меня есть союзник. Илья Разумовский — тот самый лекарь, который творит чудеса. Он встал против Ерасова, осмотрел пациентку и нашел то, что все пропустили. В ее теле — что-то чужое, живое, голодное. Оно жрет ее изнутри. И теперь он должен понять, что это такое, пока не стало слишком поздно.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Лекарь Империи 11

Александр Лиманский, Сергей Карелин

Я — Игорь Шаповалов, хирург. Я спас жизнь своему сыну, но Инквизиция арестовала меня за ошибку, которой я не совершал. Пока я сижу в камере, моя жена лежит с инсультом, а пациентка умирает от почек, которые я не мог повредить. За моей спиной — интриган Ерасов, который ждал моего провала. И я не могу ничего доказать.

Но, кажется, у меня есть союзник. Илья Разумовский — тот самый лекарь, который творит чудеса. Он встал против Ерасова, осмотрел пациентку и нашел то, что все пропустили. В ее теле — что-то чужое, живое, голодное. Оно жрет ее изнутри. И теперь он должен понять, что это такое, пока не стало слишком поздно.

====================

Глава 1

Глава 1

Здание Владимирской Инквизиции

Камера была маленькой.

Три шага в длину. Два в ширину. Игорь Степанович Шаповалов знал это точно — он измерил её в первый же час. Ходил от стены к стене, считая шаги, пока стражник не рявкнул через решётку: «Сядь и не мельтеши!»

Он сел.

С тех пор прошла вечность.

Каменные стены. Каменный пол. Каменный потолок. И холод. Не зимний, не морозный — другой. Сырой, липкий, въедающийся в кожу и кости, как инфекция. Холод, от которого не спасало тонкое казённое одеяло. Холод, который поселился внутри и не собирался уходить.

Шаповалов сидел на жёсткой койке — доски, обтянутые дерюгой, ни намёка на матрас. Обхватил голову руками. Вцепился пальцами в волосы.

Сколько он здесь? Неделю? Две? Какая разница. Время здесь — просто еще одна форма пытки. Оно не идет вперед, оно давит сверху.

Магический кристалл под потолком светил ровным, мертвенным светом. Всегда одинаково. Днём, ночью, утром, вечером — без разницы. Тусклое жёлтое сияние, от которого болели глаза, но которого не хватало, чтобы читать. Не то чтобы ему давали что-то читать.

Время потеряло смысл. Остались только стены. Холод. И мысли. Мысли, которые не давали покоя. Которые крутились в голове, как белка в колесе. Снова и снова. По кругу. Без остановки.

Кап.

Где-то капала вода. Мерно. Ритмично. Неумолимо.

Кап. Кап. Кап.

Как метроном. Как часы. Как сердцебиение умирающего пациента на мониторе.

Кап.

Шаповалов сжал виски сильнее. Ногти впились в кожу. Боль была хорошей. Настоящей. Она отвлекала от того, что творилось внутри.

Мишка.

Лицо сына встало перед глазами. Бледное, измождённое, с синевой под глазами. С потрескавшимися губами. С тонкой, почти прозрачной кожей, под которой проступали вены.

Таким он видел его в последний раз. Еще дома. Когда они прощались перед его командировкой в Владимир.

Своего сына. Своего Мишку. Шестилетнего мальчика, который ещё недавно бегал по двору, гонял мяч, смеялся так громко, что соседи жаловались. А потом — стекляшка. Проклятая, беспощадная стекляшка.

Хирург. Спаситель. Мастер-целитель. Все это шелуха. Пустые слова.