Честно говоря, это ее бормотание начинало раздражать.
— Помолчи, смертный! — в ее зеленых глазах вдруг вспыхнуло что-то пугающее, и она резко махнула рукой в мою сторону.
----------
Глава 8
Глава 8
Из ее ладони вырвался зеленый луч, но я уже подсознательно был готов к какому-нибудь подвоху. Поэтому луч попал ровно в то место, где секунду назад стоял я, а вот в рыжую полетел мой багровый заряд.
Ее подбросило в воздух и швырнуло на лобовое стекло ближайшей машины, такой же древней развалюхи, как моя. Стекло тут же покрылось сетью трещин. Но рыжая оказалась какой-то феноменально живучей — она немедленно спрыгнула с капота, не обращая внимания на сгоревшую футболку под расстегнутой курткой, из которой буквально вываливалась ее весьма аппетитная грудь, и уставилась на меня. Вот уж…
Я снова поднял руку…
— Да не может быть, — почти зашипела, зло выкрикнув это рыжая, — ты же не должен был возродиться!
В тот же миг в меня снова ударил зеленый луч, стремительный и даже ожидаемый после ее слов. И вновь все пошло по накатанному сценарию: я увернулся, и моя молния вновь попала в цель. Рыжая оказалась по-детски предсказуемой и упрямой — она не меняла тактику и шла напролом.
Теперь уже я атаковал ее (помниться Кузьма говорил что энергии хватит на несколько атак, вот экономить не стал), отправив на землю и несколько раз повторил молнии, как только она пыталась подняться. Об ответных атаках та сразу забыла.
— Хватит! — наконец-то раздался ее голос, но уже не такой уверенный и резкий, а даже с неким надрывом: она поднялась на колени, подняла руки вверх, отчаянно моля о пощаде. — Сдаюсь…
Я замер, не опуская руки — был готов нанести следующий удар, если потребуется, но вдруг почувствовал слабость: по телу разливалось очень неприятное, тянущее ощущение — что-то вроде классического чувства голода, где-то под ложечкой сосало и ныло. Как не вовремя.
Похоже закончился мой резерв, может еще одна атака и можно будет брать меня, что говорится, голыми руками. Впрочем, рыжая об этом, слава богу, не знала.
— Ты кто? — повторил я свой вопрос, не теряя бдительностию.
— Персефона, — с какой-то фатальной обреченностью сообщила она, медленно поднимаясь с колен и отряхиваясь, смахивая что-то несуществующее с рваной футболки, которая давно уже превратилась в одно большое обгоревшее лоскутное полотно.
На обнаженной груди и животе у нее проступили обугленные и явно болезненные раны, но, что удивительно, ни малейшего внимания на них она не обращала, не сводя с меня своих зеленых, глаз, в которых на этот раз четко читался страх, и даже, возможно, что-то очень похожее на уважение.
— Богиня древнегреческая, значит? — поднял я бровь, решив выдать на-гора свою эрудированность.





