Выбрался из землянки и сидел на травянистом холме, тщательно наматывая портянки. Рядом Трифон вытёсывал мне костыль из толстой суковатой берёзы.
— Ну-ка, примерь!
Я поднялся на ноги. Размер Трифон выбрал идеально — крепкий сук ложился как раз в подмышку. Верхний обрубок ствола упирался в плечо, крепко фиксируя костыль.
— Хорошо!
Но Трифон нахмурился.
— Хорошо, да не очень. Намнёт тебе подмышку через час. Погоди!
Он спустился в землянку и тут же вернулся, неся в руках обрезок ватного одеяла и капроновую верёвку. Обмотал одеялом сук и обрезок ствола.
— Подержи!
Я зажал одеяло, а Трифон плотно обмотал его верёвкой, сделав побольше витков.
— Ну, вот! Другое же дело. Теперь точно доберёшься до своей Черёмуховки.
Трифон произнёс это с усмешкой, но по-доброму.
Я тоже улыбнулся и поднял глаза. В синем утреннем небе медленно плыли белые кучевые облака. Дождь кончился ещё позавчера, но воздух до сих пор пах сырой свежестью. Даже трава не высохла до конца — настолько высока была влажность.
— Иди прямо в деревню, — сказал Трифон, глядя прямо на меня. — Обратно к базе не возвращайся.
— Что там? — спросил я. — Всё сгорело?
Трифон сурово кивнул.
— Слава Богу, огонь на лес не перекинулся. Дождь помог — погасил пламя. Инструменты, которые ты выкинул, я собрал. Увидишь ближе к реке поваленную ель с выворотнем — я там их под ствол подпихнул.
Он помолчал и добавил:
— Не моё это дело, но скажу. Видел на пожаре другого егеря. У него ещё база на дальнем конце озера.
— Жмыхина? — уточнил я.
Солнечный день словно потемнел.
— Я его фамилию не спрашивал, — просто ответил Трифон.
— Как думаешь, мог он поджечь домики?
Этот вопрос мучил меня всё время. Я просто не мог не задать его.
— Не знаю. Господь говорил: «Не судите, да не судимы будете». Вот я и не сужу.
— Но ты же здесь живёшь, — не отставал я. — Наверняка что-то видел. Можешь мне рассказать — что происходит у Жмыхина на базе?
По изменившемуся лицу Трифона я понял, что сплоховал. Не станет он мне ничего рассказывать.
— Прости, Трифон, — вздохнул я. — Понимаю.
— Не понимаешь, — возразил он. — Пока не понимаешь. Но пытаешься, и это тебе зачтётся.
Он наклонился к густой траве. А когда выпрямился — на его широкой ладони алело несколько ягод крупной земляники.
— На вот, угостись на дорожку. Да и шлёпай себе.
Я осторожно принял ягоды в пригоршню и ссыпал их в рот. Проглотил сладкую, сочную земляничную мякоть.
— Спасибо!
— Не за что. Ну, прощай, Андрей.
Трифон повернулся и, ничего больше не говоря, ушёл в землянку.
Глядя на его широкую спину, я поймал себя на мысли, что завидую ему. Он жил невообразимо суровой, но очень простой и понятной жизнью. В этой жизни не было места слабостям, страхам или сомнениям.






