Элита элит
Роман Злотников
Что делает человека элитой — происхождение, сила, умение управлять? И что останется от этой элитности, если выдернуть её носителя из привычного мира и бросить в самое пекло, где он — ноль без палочки?
Город Брест. 22 июня 1941 года. Он очнулся в месте, о котором не знает ничего, среди людей, которых не понимает, накануне войны, о которой не имеет представления. Вопрос один: выживет ли он? А если да — то что он сможет сделать с теми, кто рядом, и с этим миром, который вот-вот сгорит?
====================
Я очнулся оттого, что меня ударили.
Я очнулся оттого, что меня ударили.
Удар был довольно сильный. Такой, что я упал. И, то ли боль пробилась сквозь темноту, отгораживающую меня от сознания, то ли просто изменение положения тела привело в действие все мои натренированные рефлексы и затем уже сработали они, однако я очнулся.
Я лежал на полу. Комната, в которой я находился, была довольно большой. И уродливой. Этакий пенал с длиной, непропорционально вытянутой по отношению к ширине. Да и высота потолка на фоне той же ширины (которую лучше было бы назвать ужинóй) скорее работала на чувство клаустрофобии, чем на ощущение большего пространства. В торцах комнаты виднелись массивная железная дверь со смотровым окошком и маленькое оконце под самым потолком, забранное толстыми прутьями решетки. Стены помещения были покрыты бетонной шубой, окрашенной в ядовито-зеленый цвет.
Да-а-а, дизайнера, занимавшегося этим интерьером, следовало бы гнать поганой метлой!.. Еще в комнате стоял грубоватый стол — похоже, сколоченный из дерева! — и такой же табурет перед ним, с которого скорее всего меня и сбросили. А также три аборигена, одетые в мешковатую одежду зеленого цвета, состоящую из тужурки с воротником-стоечкой и брюк типа бриджей. Один из аборигенов, сидящий с противоположной стороны стола и, судя по всему, на таком же табурете, как тот, с которого меня сбросили, имел какие-то украшения по краям воротника и был подпоясан ремнем. Костюмы остальных, слегка склонившихся надо мной и уставившихся на мою физиономию, украшали только рельефные металлические пуговицы, а рукава тужурок были закатаны. В принципе одежда всех троих была настолько похожа, что навевала мысль о военной форме, но для формы как-то слишком нефункциональна. Я также был одет в нечто похожее, но в отличие от остальных не имел обуви.
— О! Очухался, мразь!
Голос принадлежал как раз тому человеку, который сидел. А язык был общеимперским… Ну может, не совсем, но я таких диалектов наслушался, что для меня он был вполне приемлем.
— Я же говорил, придуривается. А ну наподдайте-ка ему еще раз!
Оба наклонившихся надо мной типа, выпрямились, и левый согнул ногу, судя по примерной траектории, собираясь ударить меня куда-то в район почек.






