ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? Ясырь Ник Тарасов Всё улажено, договорённости позади, можно возвращаться. Что ждёт в конце пути? Доберётся ли кто-то целым и невредимым? ==================== Глава 1 Глава 1 …но… Я — Семён. Я — есаул. И у меня есть принципы. Хоть я и человек живой, и ничто человеческое мне не чуждо, но всё же. Я медленно, очень аккуратно, стараясь не делать резких движений, отодвинулся. — Поздно уже, Елизавета Дмитриевна, — сказал я, вставая. Голос мой звучал хрипловато. — Загостился я. А Бугай там, поди, всю вашу людскую объел. Она откинулась на спинку кресла. В глазах мелькнуло разочарование (и, наверное, даже лёгкий шок), но тут же сменилось пониманием. И, кажется, уважением. — Да, поздно, — согласилась она ровно. — Ступай. Я поклонился. — Благодарствую за ужин. И за помощь. За всё. Я пошёл к двери. Уже у порога она нагнала меня. Взяла за руку выше локтя. Коротко, сильно сжала. — Береги себя, казак, — сказала она, глядя мне в глаза. — Ты слишком ценный, чтобы тебя убили в тёмном переулке. Или отравили вином. Или предали. Или сослали в Сибирь. Ты мне… нам нужен живым. Её прикосновение словно прожгло рукав кафтана. — Постараюсь, Елизавета, — кивнул я, стараясь сохранить на лице спокойную, чуть холодную невозмутимость, сдерживая улыбку от понимания того, что она обо мне переживает и заботится. Я вышел в морозную ночь. Сердце колотилось как бешеное, отдаваясь в висках. Бугай у

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Написать Максиму Трофимовичу и Остапу было делом пяти минут, простым, как удар топора.

«Атаману и есаулу — здравия. Бугай со мной, живой, морду отъел на казённых харчах. Дело решается, лёд тронулся. Порох (40 пудов), селитра (25) и свинец (30) закуплены, лежат на складе под надзором. С обозом двинем по насту, с купцами попутными, дабы не сгубить добро. Ожидайте к весне, как реки вскроются. Приложу все усилия, чтобы за это время ещё с пушками и ядрами вопрос утрясти. Берегите острог. Семён».

Я отложил этот лист. Сухо, по-военному. Всё понятно.

А вот второй лист…

Он лежал передо мной белым, пугающим прямоугольником. Сложнее, чем отчёт перед советом директоров. Сложнее, чем разговор с Голицыным.

Я смотрел на белизну бумаги и не знал, с чего начать.

«Здравствуй, Белла»? Слишком официально.

«Любимая»? Как-то… не по-казацки, что ли. Слащаво.

«Дорогая»? Будто письмо жене, с которой двадцать лет прожил и ипотеку выплатил.

Я крутил перо в пальцах.

Рядом что-то звякнуло. Бугай поставил передо мной глиняную кружку, от которой валил пар.

— Сбитень, батя. Горячий, с мёдом.

Я поднял голову. Десятник стоял рядом, огромный, нелепый в этом тесном пространстве. Он не смотрел на лист, но я знал — он всё понимает. Видит, как я мучаюсь.

— Спасибо, Бугай.

Он потоптался, шаркнул ногой.

— Ты пиши, батя. Пиши, как есть. Баба — она ж сердцем читает, а не глазами. Ей не слова нужны красивые, а чтоб знала, что помнишь. Что вернёшься.

Он хлопнул меня по плечу своей лопатой-ладонью и отошёл к своему углу, оставив меня наедине с мыслями и запахом мёда.

«Чтоб знала, что помнишь».

Я вздохнул, макнул перо и начал писать. Быстро, не давая себе времени на сомнения.

'Белла.

Я в Москве. Город большой, каменный, шумный, но холодно здесь. И дело не в морозе. Тепла твоего не хватает.

Дела идут. Многое из того, что задумал — добыл. Порох есть, свинец есть, селитра тоже. Только вернуться сейчас нельзя — степь не пускает, снегом всё завалило. Придётся ждать весны, идти с большим караваном.

Не серчай, что задерживаюсь. Это ради острога, ради нас. Чтобы дом наш стоял крепко и никто его не тронул.

Я помню всё. Твой голос, твои руки. Амулет твой ношу у сердца, не снимаю. Он греет.

Жди меня. Я скоро. Как только солнце повернёт на весну, я буду в седле.

Я вернусь, родная. И привезу тебе не цветочек аленький, как в сказке, а себя — целого, живого и при деле.

Твой Семён'.

Я перечитал. Коряво? Может быть. Скорее всего. Уж извините — я не Кристофер Нолан, меняющий реальность своими текстами.

Но искренне? Да. Определённо.

Свернул оба письма. Растопил воск на свечке, капнул, прижал своей загогулиной с буквой «С», как делал для Голицына.

На следующий день я добрался до Ямского двора на южной дороге. Шумное место, пахнущее навозом, сырым деревом и дорогой. Ямщики — народ ушлый, себе на уме.