ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Пятая книга серии «Россия, которую мы...». Британская Империя ошибается, пытаясь покорить Африку, и в этом отчасти виноват наш попаданец. Русские в Африке! Да какие казаки, какие военные, вы о чём?! Офицеры Российского Генштаба? Опять нет! Коммандо камрада Дзержинского на полном скаку врываются в города и берут их. Марга! А Фима Бляйшман, которого в Одессе знали как контрабандиста, афериста и самую малость революционера, теперь пользуется почётом как отличный интендант и боевой генерал, а его пейсы так и развеваются на ветру! Русские коммандо не только дают отпор британской армии, но и захватывают Родезию — уже для себя! А Герой поднимается в небо: он изобретатель и первый в мире пилот, и это чудо-оружие меняет всю войну, а затем и Историю. Читать дальше

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Вспоминалось, как приехал он тогда в сопровождении чиновника, да со всеми нужными бумагами, и оказалось, што вся ета земля до самово окоёма — его… Несколько дней ходил будто и не сам, а кукла на верёвочках, какие на ярмарках бывают. Делал што-то, говорил, ел-пил, бабу свою как-то даже помял, но будто бы и не вполне сам.

А потом и поверил наконец… его это земля, отныне и навсегда! И слёзы как-кап… а и не стыдно было, только размазывал их по лицу с соплями вместе то рукавом, а то и просто ладонью. Параша тогда на нево посмотрела, да как рёву дала! Ревёт, а сама улыбается, и такое-то счастье в рёве етом!

Умылся он землицей етой, целовал ей, молился и обещал, што никогда-никогда… А потом лёг на землю, руки раскинул, и вот ей-ей, будто всю свою ферму и обнял, каждую травиночку, каждую твариночку.

Отмывался потом в мутноватой речушке, протекающей через ево ферму… ево! Мылся, да пил воду то с ладоней, а то прямо и так, и никогда ничево слаще ему не пилося…

Оделся, не вытираясь, встал во весь рост, и только тогда осознал наконец — ево эта земля! На веки вечные!

Навсегда в памяти осталось, как он обещает то ли себе, то ли за себя и всех потомков разом…

— Никогда больше!

Што именно, Серафим, наверное, даже затруднился бы объяснить. Ему казалось, што это настолько ясно-понятно… ан словами-то и не передать, это в сердце должно прийти.

Но он старался хоть и неумело, но передать это необыкновенное чувство корявыми своими словесами, через рвущие бумагу буковки. И проступали на желтоватых листах, выцветших от старости и солнца, образы голода по весне, приезда урядника в деревню, и вечно согнутая спина перед любым наимельчайшим чином.

— … никогда больше!"

* * *

На Московском вокзале нас встретила красивая дама под тридцать, одетая эффектно и с большим вкусом, но несколько броско, как и положено актрисе со статусом этуали[ii]. Довольно высокая как для женщины, держалась она просто, но очень величественно. Спутницы мои сразу заробели, да и я опустил глаза, кланяясь нарочито неловко.

— Афанасий Никитич поклон вам слал, Евгения Константиновна, — певуче протянул я, протягивая письмо с вежественным полупоклоном, полагающемся в таком случае. Будто отмерев после моих слов, девицы разом закланялись не ко времени, с выражением самой отчаянной надежды и опаски, застывших на молодых лицах. В их глазах, наверное, актриса была, да пожалуй и являлась, олицетворением самой Судьбы.

— Хм… — не говоря ни слова, женщина распечатала письмо, и пробежав его глазами, положила в рюдикюль, ни единым мускулом не показав заинтересованности.

— Успокойтесь, девочки, — красивым грудным голосом сказала она, видя волнение моих спутниц, — я вас не съем! Представьтесь, пожалуйста.