— Всё никак не решалась, — Евгения Константиновна села на кровать, — покровитель мой страшный… страшный человек! Солидный такой, с орденами… когда он меня из хора выкупал, я от счастья в себя придти не могла! Знаешь же, что это…
Киваю осторожно.
— Знаешь, я тогда думала, ну и что, что старый! Он не противный был, ты не подумай! Подтянутый такой, зубы все свои. Несколько лет и ничего, дом вот… в актрисы помог пробиться, но дальше я сама! Своим талантом!
— А он, — губы её побелели, но имя так и не было произнесено, — чем дальше было мужское… бессилие, тем больше ревновал и с ума сходил!
— А уйти?
Она замотала головой.
— Пыталась. Потом в… больнице лежала, в психиатрической, так вот. Не приведи Господи ещё раз!
— Ты думаешь, — женщина пристально взглянула на меня, — я так уж сапфическую любовь воспеваю? Ну то есть, теперь-то! Был у меня… сердечный друг. Таились, и… нет, не здесь, но всё равно узнал как-то!
— Похитил нас, и… — она развела указательный и средний палец, а потом опустила их к промежности и сделала стригущее движение. Лицо Евгении Константиновны сделалось совершенно помертвелым, — на моих глазах он кастрировал мальчика этого, так вот… как этот мальчик кричал! А потом — в Неву тело, якобы самоубийство.
Бубенчики мои чуть в живот со страху не втянулись, потому как… верю, ох и верю! Наслушался о нравах тех, кто имеет право. С такими вещами на Хитровке сталкивался, что история эта едва ли не на Рождественскую тянет.
— Я потом, — совсем тихо сказала она, — даже на гастролях, вдали от него, не могла с мужчинами любовью заниматься. Каждый раз вспоминала… на моих же глазах всё. Так только… как с тобой.
— Потом, — горячечно воскликнула она, — имя уже заработала, поклонников, и… а поверишь ли, как цепями невидимыми к ненавистному приковали! Рот не могла раскрыть, как рабыня! Приказывал иногда… всякое, подчас совсем нехорошее, а я прекословить не могла… понимаешь? А сейчас вот… я с тобой, ладно?
— Ладно, — согласился я и был опрокинут на кровать…
— Знаешь… — сказала Евгения мечтательно, — я бы хотела напоследок гадость сделать. Такую… масштабную!
— Слушай! — вскочила она, — Ты же революционер и ниспровергатель⁈
— Я? Ну…
— Давай что-нибудь такое, революционное? Я дверью хочу хлопнуть, со всего размаху!
— Хм…
— Песню или портрет… как тогда! — женщина подмигнула лукаво.
— Всё-то ты… — заворчал я, — хм… у тебя есть доступ к типографии и надёжные люди?
— Да! — она запрыгала, как маленькая девочка, получившая лучший в жизни подарок.
— Тогда… — я задумался, прикидывая свои знания с возможностями этуали, и… — это будет забавно.
Затаив дыхание и прикусив полную нижнюю губу, Евгения Константиновна установила свечу под верёвкой, удерживающей связку воздушных шариков, рвущихся в небо.






