ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Смерть в небе обернулась для пилота вторым шансом: его сознание вселилось в отпрыска дворянского рода. На дворе — весна, но явно чужой XIX век, а сам он не может встать с кровати, неудачно упав с крыши. Мир вокруг полон странностей, которые предстоит распутать. Император — Александр Третий, потерявший наследника в Японии, а сама война с ней уже завершилась триумфом русских войск. Вопрос, что делать дальше, даже не возникает. Тот, кто однажды познал свободу полёта, уже не излечится от этой страсти. Неважно, какая жизнь потеряна — старая или новая, только обретённая. Главное — подняться. Сначала просто встать на ноги, затем — в небо. А там уже рукой подать до войны. До какой именно? А много ли их было? На Руси всегда найдётся, с кем воевать.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но во рту ещё оставалось немного водицы, поэтому ожидаемо поперхнулся и закашлялся. Ещё и в нос вода попала.

Старик подскочил, тем же платком вытер мне от капель воды лицо, промокнул губы:

— Сейчас доктора позову. Пусть просыпается, коли ты в себя пришёл! Третий день, ирод, из-за стола не вылезает, всю наливку господскую выхлебал! Вернутся твои родители из-за границы, что скажут? Спросят, кто выпил? Кто не досмотрел? А ведь и о тебе придётся рассказывать. Ох, тяжко мне…

— А ты кто таков будешь? — сомневался, спрашивать или нет? Почувствовал как-то, что после разминки и кашля язык мне подчинится. Он и подчинился! Почти. По крайней мере, различить то, что я проговорил, можно. Так что правильно, что решил спросить. Хуже вряд ли будет, а понять расклады лучше сразу. И на потерю памяти как нельзя более подходящий момент сослаться! И ещё одно, на «ты» или на «вы» обращаться? Подумал да и решил «тыкнуть». Показалось так, бормотание старика к этому выводу подтолкнуло.

— Как кто? — опешил старик. — Неужто при падении память отшибло? Видать и впрямь крепко ты о землицу головой приложился! Степан я, дядька твой! С младых лет к тебе батюшкой твоим приставлен, присматривать и наставлять! Не вспомнил? Ну? Степан я! Фролыч!

Я только глазами туда-сюда повел. Головой никак не получилось пошевелить.

— Это беда-а, — протянул дед. И тут же вскинулся, словно огорчать меня не хотел, запричитал нарочито бодрым речитативом. — Ну да ничего, всё проходит, и это пройдёт. Молодость, она любую хворобу преодолеет!

Ошибся ты, дед! У твоего воспитанника вот не преодолела. Так что и бодрость твоя не к месту…

— Доктору сказать про память обязательно нужно! — подытожил дед. — Прямо сейчас и скажу. Позову и скажу. Вот только сначала дровишек в печку подкину! А то, поди, замёрз под утро? Мне и самому зябко стало перед рассветом. Так я тебя ещё одним пледом поверх одеяла накрыл! Тебе сейчас никак нельзя стынуть!

Вот почему мне так душно было! И сейчас, кстати, тоже жарко.

— Ты плед убери, дышать и так нечем. И тяжело под ним, — с каждым новым произнесённым словом язык слушался всё лучше и лучше.

— Уберу, уберу, — засуетился дед. — Только сначала всё-таки печку растоплю! А пока потерпи, в спаленке твоей поутру больно уж зябко.

Возился он недолго. Взвизгнула дверка, с характерным звуком оторвался кусок бересты, стукнули друг о друга полешки, чиркнула спичка. Вкусно потянуло запахом серы, дымком.

А дед тихонько хлопнул печной дверкой и ушёл куда-то. За тем самым доктором, понятно. Петли скрипнули, потому что. Какие? Дверные, какие же ещё! И сквозняк по комнате пролетел, щекой его почувствовал. Той, что в сторону входа обращена. Или выхода. Ну, для кого как.