Луки бьют чуть не вдвое дальше жребия, а маленькие камушки не причинят вреда хорошо сложенной крепости.
— Это пока они каменные, — тихо заметил Зверев. — Когда их начнут отливать из чугуна и свинца, они полетят на-амного дальше, а бить станут куда страшнее.
— Одно меня удивляет, уважаемые, — приложился к кумысу Гиляз-бек. — Коли вы про империю великого Сулеймана, про обычаи его так хорошо все ведаете, отчего истинную веру посейчас не выбрали? Отчего в неверных остаетесь?
— Покушать я вкусно люблю, выпить, закусить, — флегматично ответил князь. — А у вас того нельзя, этого нельзя. Свинину не ешь, вина не пей. На что мне такая вера?
— Ай, свинья! — Хана аж передернуло. — Грязная тварь! Ты хоть видел, что она жрет, уважаемый? Всякие помои, тухлятину, мусор, грязь, да и сама… Рази такое мясо в рот полезет? А что до вина… — Он в два глотка осушил пиалу и отвел в сторону: — Али!
Слуга обошел возвышение, на котором восседал хозяин, достал из-за него глиняный кувшин с узким горлышком, налил в пиалу прозрачной, чуть желтоватой жидкости, пахнущей абрикосами.
— Великий пророк Мухаммед говорил, что в первой капле вина таится дьявол, — с улыбкой сообщил Гиляз-бек. — Посему правоверный мусульманин всегда может сделать так… — Он наклонил пиалу и пролил на возвышение несколько капель. — После чего спокойно пить то, что не принадлежит нечистому.
Хан осушил пиалу, причмокнул, опять отвел руку в сторону, подождал, пока вино вновь наполнит пиалу, после чего разрешил:
— Али, налей и моим гостям. Я хочу выпить за мудрость, кому бы она ни принадлежала.
Вино было приторно сладким и не очень крепким, но попало в почти пустой желудок, а потому быстро ударило в голову. УАндрея на душе стало чуть легче.
— Однако, уважаемые, я чую запах мяса. Да и темно тут стало. Идем на улицу.
Вне юрты, как оказалось, тоже начало смеркаться. Правда, тут полыхали семь костров, в которые шустрые рабы, подбегая, то и дело подбрасывали толстые полешки. В двух котлах пробулькивала каша, от которой шел густой мясной дух, еще над четырьмя на вертелах жарились бараны целиком, вокруг одного с заунывным пением водили хоровод одиннадцать девушек, четыре из которых были обнаженными, а семь — в длинных полотняных рубахах. Костры горели полукругом, в центре находился усыпанный подушками и накрытый ковром помост высотой около локтя. Хан не спеша поднялся на него, сел, поджав под себя ноги и положив руки на колени. Оглянулся на гостей, кивнул. Зверев и Выродков поднялись и сели рядом, чуть повернувшись к нему.
— Али, — произнес Гиляз-бек. Слуга подошел к одному из костров, пнул вращающего вертел невольника и склонился над бараньей тушей. Покачал головой, отступил к котлу, кивнул, зачерпнул пиалой немного каши, отнес к помосту и, склонив голову, подал хану.






