— Лучше перебояться, княже, нежели ворогу попасться. А отчего это деревню бросили? Место, гляжу, хорошее. Река, вон, широкая рядом. Перепутье дорог, пусть и не самых нахоженных.
— Глянь, княже, у дальней избы дед баклуши бьет! — привстал на стременах Изяслав. — Дозволь, у него про то выспрошу?
— Вместе подъедем, — потянул правый повод Зверев.
Неспешным шагом всадники приблизились к единственному дому, трава вокруг которого была частью вытоптана, а частью скошена, остановились возле совершенно седого старика в длинной полотняной рубахе, который, присев на завалинке, вырезал из липовых веток в руку толщиной заготовки для ложек. Слева от него валялись мерные куски неокоренных деревяшек, справа набралось уже с десяток похожих на погремушки колобашек, тонких с одной стороны и толстых с другой.
— Здрав будь, мил человек! — зычно поздоровался Пахом. — Ответь, к Великим Лукам мы верно едем?
— Верно, боярин, верно, — не поднимая головы, ответил селянин. — Дорога, она вброд через Вопь перекидывается. Не пужайтесь, скачите смело. Воды по стремя будет, не более. Туда вам, за реку…
— А отчего у вас дома пустуют, отец? Нешто уехали куда смерды?
— Знамо куда, боярин. Во царствие Господа нашего, Исуса. Почитай, всех призвал.
— Как же это? Что случилось? — не поверил Изольд. — Нешто война была? Лютеране приходили?
— Какая война? — вздохнул, продолжая работать, крестьянин. — Одной старухи кривой и горбатой хватило. Лихоманка до нас прошлой осенью заглянула. Аккурат перед Покровом. Кого застала, всех и уморила, проклятущая.
— А ты?
— Бортник я, боярин. В лесу был, далече. Да Филимона Полосатого с семьей домовой спугнул, токмо старуха его, бабка, да дочка младшенькая сгинули. Они в поле ныне. Взяли меня к себе, тяжко одному. Я как дом с родными увидел, ноги враз отнялись. Сижу теперича, токмо харчи чужие перевожу. В омут бы кинулся, да к Вопи не дойти. Не несут ноги-то.
— Как это «домовой спугнул»? — заинтересовался Зверев.
— Как, как. Как всегда балуют. Коров зашугал — есть перестали, аж к кормушке не подходили; овцам шерсть перепутал, собак покусал, хозяину на дворе в ноги кидался. Ни пройти, ни повернуться — падает и падает. Вот Полосатый к знахарю на Крикливую вязь и пошел. Бабу свою и детей, что постарше, прихватил. Думал, может, обидел кто хозяина? С домовым мириться поспешал, бо хозяйство он все изведет, коли баловать станет. Как ни трудись, а проку никакого. Вернулся Филимон — ан лихоманка уж дальше куда-то побрела, иных смертных искать. Кого не оказалось тогда в деревне, только тот и уцелел. Остальные в три дня угасли.
— Чего же вы деревню коровой не опахали? Верное ведь средство от лихоманки!
— Батюшка не дозволил. Грех, сказывал, и язычество. Богохульство злонамеренное. Вот бабы и убоялись.






