ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Советские дети выбирали «Пепси» точно так же, как их родители выбирали Брежнева. Вавилен Татарский родился задолго до исторической победы красного над красным и даже не подозревал, что станет копирайтером. Он хотел писать стихи, но вечность, которой он собирался служить, взяла и кончилась — вместе с СССР. Осталась только Манька из обувного магазина и ботинки с пряжками-арфами, пылящиеся на витрине. Татарский устроился в коммерческий ларек, где научился по рукам определять, можно ли обсчитать клиента. А потом его нашел однокурсник Морковин и объяснил главное: в стране все берут кредиты, пьют «Смирновскую» и заказывают рекламные клипы. Задача сценариста — загипнотизировать заказчика, пока тот не протрезвел и не передумал. И вот Татарский уже сидит перед кондитером в клубном пиджаке, брякает фальшивым «Ролексом» и спрашивает: «А вы не боитесь, что всё может кончиться?»

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Открыв глаза, он увидел, что стоит в дверях просторного помещения, похожего на фойе кинотеатра, где, судя по всему, происходит нечто вроде фуршета. Он сразу заметил одну странность – в облицованных желтым камнем стенах не было ни одного окна, зато одна из стен была зеркальной, из-за чего освещенный яркими галогенными лампами зал казался значительно больше, чем был на самом деле. Собравшиеся в зале люди тихо переговаривались и разглядывали листы с машинописным текстом, развешанные по стенам. Несмотря на то что Татарский стоял в дверях совершенно голый, собравшиеся не обратили на него особого внимания – разве что равнодушно поглядели двое или трое. Татарский много раз видел по телевизору практически всех, кто находился в зале, но лично не знал никого, кроме Фарсука Сейфуль-Фарсейкина, стоявшего у стены с бокалом в руке. Еще он заметил секретаршу Азадовского Аллу, занятую разговором с двумя пожилыми плейбоями, – из-за распущенных белесых волос она походила на немного грешную медузу. Татарскому показалось, что где-то в толпе мелькнул клетчатый пиджак Морковина, но он сразу же потерял его из виду.

– Иду-иду, – долетел голос Азадовского, и он появился из прохода в какое-то внутреннее помещение. – Прибыл? Чего у дверей стоишь? Заходи, не съедим.

Татарский пошел ему навстречу. От Азадовского попахивало винцом; в галогенном свете его лицо выглядело усталым.

– Где мы? – спросил Татарский.

– Примерно сто метров под землей, район Останкинского пруда. Ты извини за повязочку и все дела – просто перед ритуалом так положено. Традиции, мать их. Боишься?

Татарский кивнул, и Азадовский довольно засмеялся.

– Плюнь, – сказал он. – Это все туфта. Ты пока прогуляйся, посмотри новую коллекцию. Два дня как развесили. А у меня тут пара важных терок.

Он поднял руку и щелчком пальцев подозвал секретаршу.

– Вот Алла тебе и расскажет. Это Ваван Татарский. Знакомы? Покажи ему тут все, ладно?

Татарский остался в обществе секретарши.

– Откуда начнем осмотр? – спросила она с улыбкой.

– Отсюда и начнем, – сказал Татарский. – А где коллекция?

– Так вот она, – сказала секретарша, кивая на стену. – Это испанское собрание. Кого вы больше любите из великих испанцев?

– Это… – сказал Татарский, напряженно вспоминая подходящую фамилию, – Веласкеса.

– Я тоже без ума от старика, – сказала секретарша и посмотрела на него холодным зеленым глазом. – Я бы сказала, что это Сервантес кисти.

Она аккуратно взяла Татарского за локоть и, касаясь его голой ноги высоким бедром, повела к ближайшему листу бумаги на стене. Татарский увидел на нем пару абзацев текста и синюю печать. Секретарша близоруко нагнулась к листу, чтобы прочесть мелкий шрифт.

– Да, как раз это полотно. Довольно малоизвестный розовый вариант портрета инфанты.