Не пробить им стен твердокаменных, не проломить стекол — тут такие стекла, что их и пулей бронебойной не прошибешь. Свисти же, ветер, в кремлевских трубах, злобствуй, как враг в расстрельной лефортовской одиночке! Тихо и тепло у Сталина. Спит Москва. Сталин не спит. По углам кабинета мрак. Но теплый мрак. Добрый. Приветливый. На столе рабочем — лампа зеленая, и на маленьком столике журнальном — тоже лампа зеленая: два островка света в приветливом мраке. И ужин на двоих. По-холостяцки. Бутылка вина с этикеткой домашней, самодельной. Название — одно слово химическим карандашом, грузинским узором. Шашлыки огненные: половина мяса, половина перца. А кроме перца в шашлыке еще много всего огнедышащего — ешь да слезы вытирай. Разговор — лесным ручейком по камешкам. А камешки острые попадаются. — Вам еще налить, товарищ Холованов? — Нет. Спасибо, товарищ Сталин. — Тогда к делу. Как идет подготовка испанской группы? — Без срывов. Девочки усваивают программу вполне удовлетворительно. — Выбор тринадцатого? — Так точно, товарищ Сталин. — Думаете, сможем выбрать достойную? — Их шесть, а нам нужна только одна. У каждой свои сильные и слабые стороны, но одну из шести выбрать можно. — А если группу увеличить? — Учебная точка — на шесть кандидатов… В испанской группе — шесть… — Пусть будет шесть… И одна запасная. А? — Как прикажете, товарищ Сталин. — Не приказываю. Смотрите сами. Мне достойный кандидат нужен… — Запасную в группу ввести можно, но девочки в освоении программы далеко ушли. Сумеет ли новенькая догнать остальных? — Эта сумеет. Вы же ее знаете. 5 Спит Берлин. Под желтыми фонарями — островки света, а вокруг мгла: не пробивается свет сквозь туман и дождь. Уснул огромный прекрасный город. Утих. Светофор зеленым светом открывает путь всем желающим двигаться вперед. Но желающих нет. Прекрасен зеленый огонек светофора в густом тумане. Туман свету другой оттенок дает, словами невыразимый. Грустно, что никому той красоты видеть не дано. Один он, продрогший-вымокший, ею любуется. И совсем грустно оттого, что идти вымокшему надо, а идти некуда. Плохо ему оттого, что весь город огромный для него вдруг чужим стал. Плохо ему оттого, что за мокрыми стенами — сухие, теплые комнаты, и там, в комнатах, под сухими простынями спят сухие люди, уткнув носы в пуховые перины. Плохо человеку, у которого нет теплой, сухой комнаты и перины. А еще вымокший знал: за этим скрипящим фонарем, за этой обклеенной мокрыми афишами тумбой, за этим углом облупленного дома его ждет беда. Беда, с которой ему не совладать. Где-то далеко скрипит по рельсам загулявший трамвай. Вымокший втянул в себя воздух, задержал дыхание, выдохнул глубоко и решительно повернул за угол. Он всегда шел беде навстречу. Сам. Луч карманного фонаря ударил в глаза.

Об этой истории
Ну что, промокли? А он промок насквозь, до последней пуговицы, до гвоздика в башмаках. Шел всю ночь по Берлину, зная, что за углом — беда. И беда пришла: фонари в глаза, ротвейлер у ладони, наручники с цепью. Арестовали самого Рудольфа Мессера — того, за кем охотятся все разведки мира, от гестапо до американской. Привезли в тюрьму, кинули в камеру с четырьмя дубинами. Думали, сейчас обработают. А он сказал: «Не бейте меня». И его не били. Совсем наоборот: убивали его собаку, били его обидчиков, отпирали камеры и ворота. Урки, выбегая, орали ему спасибо. Свобода — штука хорошая, но чародея она волновала меньше, чем сухая рубаха и горячая вода. Хотя нет, волновала. Просто он умел ждать.
История продолжается: другие книги





