ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Поездка майора медицинской службы Игоря Иванова в Сирию обернулась катастрофой. Взрыв мины прямо перед ним — и вот уже темнота, а затем он приходит в себя на кушетке под простыней. Жив, но оказался в чужом мире и времени: тело, чин и имя теперь другие. Однако руки хирурга и стремление помогать людям никуда не делись. Вопрос «Что делать?» отпадает сам собой. Но в этой реальности, где на дворе 1915 год и Россия гибнет в жестокой войне, всё далеко не просто… Зауряд-врач Анатолий Дроздов Поездка майора медицинской службы Игоря Иванова в Сирию обернулась катастрофой. Взрыв мины прямо перед ним — и вот уже темнота, а затем он приходит в себя на кушетке под простыней. Жив, но оказался в чужом мире и времени: тело, чин и имя теперь другие. Однако руки хирурга и стремление помогать людям никуда не делись. Вопрос «Что делать?» отпадает сам собой. Но в этой реальности, где на дворе 1915 год и Россия гибнет в жестокой войне, всё далеко не просто… ==================== Глава 1 Глава 1 Анатолий Дроздов Зауряд-врач Роман Пролог Сделав последний стежок, я завязал нить. В тот же миг к ране протянулась рука с ножницами. Обрезав нить, Оля забрала у меня иглу и протянула поднос с медикаментами. Я промазал шов йодом, наложил марлевую салфетку на рану и закрепил пластырем. Гражданский хирург поручил бы это дело сестре, но у военных иначе. Мы и повязки сами меняем — это позволяет видеть последствия операции. Хочешь сделать что-то хорошо — сделай сам. Я взял мальчика со стола и понес к выходу. Снаруж

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Золотые у вас руки!

— Рад слышать. Если ко мне больше ничего, то с вашего позволения откланяюсь. Раненые ждут.

— Конечно! — кивает Брусилов. — Раненые прежде всего.

Глаза у него смеются. Торопливо одеваюсь и выскакиваю из блиндажа. К медсанбату иду быстро, с трудом сдерживаясь, чтоб не побежать. Для военного врача в чине подполковника не солидно. Могут не понять или, что хуже, испугаться. В расположении заскакиваю к себе в землянку и, не раздеваясь, вскрываю конверт…

'Дорогой Валериан!

Я в Минске. Приехала с санитарным поездом за очередной партией раненых. Встретилась с Брусиловым — он прибыл выказать свое почтение наследнице. В разговоре сказал, что отбывает на фронт. Я спросила: увидит ли тебя? Ответил, что непременно побывает в дивизии, где ты служишь. Я не утерпела и попросила передать тебе письмо. Не ругай меня. Алексей Алексеевич — военный человек, тайну хранить умеет. Я не сказала, о чем буду писать, но он, наверное, догадается. Пусть! Не хочу больше скрываться.

Я скучаю по тебе! В Москве держусь, но тут приехала в Минск… Даже попросила отвезти меня к дому, где ты лечил меня. В квартиру, правда, не заходила — там сейчас другие жильцы, сидела в автомобиле и вспоминала. Твое лицо, руки и губы… Они у тебя такие нежные. Даже всплакнула. Ты беспокойся, никто, кроме Лены, не видел. Она меня утешала.

Четвертый месяц пошел, как мы расстались. Если точно — 94 дня. Я их считаю. Никогда не думала, что буду этим заниматься. Мне так плохо без тебя! В своих письмах ты постоянно интересуешься моим здоровьем. С ним у меня все хорошо, а вот без тебя — мучение.

Почему тебя отправили на фронт? Ты об этом не пишешь. Я говорила с матерью, она сказала, что ты сам попросился. Дескать, пожелал лично воплотить в жизнь предложенную методу. Чувствую, что она чего-то не договаривает. Я знаю, что у вас был разговор после той статьи в «Московском листке», мне о нем сообщили. После него начальника Главного санитарного управления отправили в отставку, а ты поехал на фронт. Догадываюсь, что ваш разговор выдался не простым. Чувствую, что мать к тебе не расположена. Но ты не обращай на это внимание. Если захочу, чтобы ты был мой, никто этому не помешает. Так и сказала маме.

Береги себя, любимый! Ты пишешь, что находишься вдали от передового края, и беспокоиться нет нужды. Но на этой проклятой войне врачи тоже гибнут. Не хочу, чтобы ты стал одним из них. Я этого не переживу.

Помнишь, я просила тебя не приезжать в Москву? Какая же я глупая! Конечно же, приезжай! Исхлопочи отпуск, мне сказали, что это возможно, и навести свою глупую девочку. Я буду ждать. Очень-очень.

Целую тебя крепко-крепко. Твоя Ольга'.

Я снял шинель, взял с полки несколько листков бумаги и достал из кармана самописку. Так здесь называют авторучку. Подарок Брусилова.