Пульса не было, как и дыхания. Признал смерть…
Он кашлянул.
— Ночь, мертвецкая закрыта, не желая подымать шум, я велел отнести вас сюда. Это кладовая, — он кивнул в угол в сторону уже виденных мной тюков. — Вас уложили на топчан и прикрыли простыней. Днем собирались обрядить и нести на кладбище. А вы взяли и воскресли… — он покрутил головой.
— Я живучий.
— Соглашусь! — кивнул он. — Хотя странно. Как вас зовут, помните?
— Нет.
— Чин, полк?
— Нет.
— Кислородное голодание мозга, — кивнул он. — Некоторые участки отмерли. Значит, смерть все же была. Клиническая… Голова болит?
— Нет.
— Будем наблюдать, — сказал он и встал. — Вас отнесут в палату.
Он глянул на санитаров. Один из них выскочил наружу и вернулся с носилками. Те оказались деревянными. Между двух жердей натянут брезент. Убожище! Меня взяли за плечи и ноги и переложили на носилки, предварительно укутав в простыню. Санитары взялись ручки. Врач двинулся к двери.
— Доктор! — окликнул я его. — Так кто я?
— Совсем память потеряли? — покачал головой он. — Вольноопределяющийся Могилевского полка седьмой пехотной дивизии Валериан Витольдович Довнар-Подляский.
Приплыли…
* * *
— Бачу[7] барин на нарах ляжыць и енчыць[8]. Кепска[9], думаю. Я — да вунтера, так, вось, и гэтак. Вунтер да ахфицера пайшов. Той и кажа: вязите у лазарэт. Пока тялягу знайшли, каня запрэгли… Ды и ехать тут десять верст. Привезли — а барын у непритомнасци[10]. Памрэ, думав. Але доктар добры, выратавав[11].
Федор умолкает и сворачивает цигарку. Закуривает. Махорка, но запах приятный. Федор (себя он зовет «Хведар», с ударением на последнем слоге) — сослуживец моего донора. Проведать пришел. Не сам — офицер послал. Хочет знать: как там подчиненный? Федор рад. Десять километров отмахал, но нисколько не огорчен. Уйти с передовой для солдата радость. Лазарет расположен на окраине села, а в нем — лавки. Можно забежать и чего-нибудь купить. Ах, да, лавка…
Лезу в карман и достаю бумажник.
— Держи, братец! — сую Федору червонец. — Благодарю.
Глаза его загораются. Десять рублей — большие деньги. Пусть берет — у него дети. Федор об этом сразу сказал — не спроста, ясно. Хитроватый белорус. Пусть. Деньги у меня есть, верней, у Довнар-Подляского. Не могу привыкнуть, что я — это он, но придется.
— Как там в роте?
Федор прячет купюру, сдвигает фуражку на затылок. По лицу видно: говорить в лом. Ему бы лавку. Но сбежать сразу неудобно — денег дали.
— Герман не турбуе[12], сядзиць тиха. Ну, и мы гэтак…
Киваю. Речь Федора льется плавно. Понимаю через раз: говорит по-белорусски. Ну, так полк Могилевский… По идее должен понимать — сам местный, но это донор. Сам я в Белоруссии не бывал — как-то не довелось. Федор увлекся и машет руками. Подпоручик Розен, субалтерн-офицер[13] роты, избил какого-то солдата — застал спящим на посту.






