Ложась спать, клал земные поклоны и крестил подушку, чтобы ночью не умереть… je m’en souviens. Enfin, [53] чувства изящного никакого, то есть чего-нибудь высшего, основного, какого-нибудь зародыша будущей идеи… c’était comme un petit idiot. [54] Впрочем, я сам, кажется, спутался, извините, я… вы меня застали… – Вы серьезно, что он подушку крестил? – с каким-то особенным любопытством вдруг осведомился инженер. – Да, крестил… – Нет, я так; продолжайте. Степан Трофимович вопросительно поглядел на Липутина. – Я очень вам благодарен за ваше посещение, но, признаюсь, я теперь… не в состоянии… Позвольте, однако, узнать, где квартируете? – В Богоявленской улице, в доме Филиппова. – Ах, это там же, где Шатов живет, – заметил я невольно. – Именно, в том же самом доме, – воскликнул Липутин, – только Шатов наверху стоит, в мезонине, а они внизу поместились, у капитана Лебядкина. Они и Шатова знают и супругу Шатова знают. Очень близко с нею за границей встречались. – Comment! [55] Так неужели вы что-нибудь знаете об этом несчастном супружестве de се pauvre ami [56] и эту женщину? – воскликнул Степан Трофимович, вдруг увлекшись чувством. – Вас первого человека встречаю, лично знающего; и если только… – Какой вздор! – отрезал инженер, весь вспыхнув. – Как вы, Липутин, прибавляете! Никак я не видал жену Шатова; раз только издали, а вовсе не близко… Шатова знаю. Зачем же вы прибавляете разные вещи? Он круто повернулся на диване, захватил свою шляпу, потом опять отложил и, снова усевшись по-прежнему, с каким-то вызовом уставился своими черными вспыхнувшими глазами на Степана Трофимовича. Я никак не мог понять такой странной раздражительности. – Извините меня, – внушительно заметил Степан Трофимович, – я понимаю, что это дело может быть деликатнейшим… – Никакого тут деликатнейшего дела нет, и даже это стыдно, а я не вам кричал, что «вздор», а Липутину, зачем он прибавляет. Извините меня, если на свое имя приняли. Я Шатова знаю, а жену его совсем не знаю… совсем не знаю! – Я понял, понял, и если настаивал, то потому лишь, что очень люблю нашего бедного друга, notre irascible ami, [57] и всегда интересовался… Человек этот слишком круто изменил, на мой взгляд, свои прежние, может быть слишком молодые, но все-таки правильные мысли. И до того кричит теперь об notre sainte Russie разные вещи, что я давно уже приписываю этот перелом в его организме – иначе назвать не хочу – какому-нибудь сильному семейному потрясению и именно неудачной его женитьбе. Я, который изучил мою бедную Россию как два мои пальца, а русскому народу отдал всю мою жизнь, я могу вас заверить, что он русского народа не знает, и вдобавок… – Я тоже совсем не знаю русского народа и… вовсе нет времени изучать! – отрезал опять инженер и опять круто повернулся на диване. Степан Трофимович осекся на половине речи.

Об этой истории
В нашем городе произошли странные события, но я по неумению начну издалека — с биографии Степана Трофимовича Верховенского. Человек он был прекраснейший, но любил позицию «гонимого» до страсти. Верил, что за ним следят, что каждый губернатор привозит о нём особую мысль. А на деле — никакой он не ссыльный, и не под присмотром никогда не был. Сам себя назначил великаном среди лилипутов. Двадцать лет он был другом и, по сути, созданием Варвары Петровны Ставрогиной. Она выдумала его, сочинила ему костюм и охраняла от всех тривиальных наклонностей. Он же в истерике писал ей покаянные письма, а потом колотил кулаками в стену. Она ничего не забывала. Даже через тринадцать лет могла побледнеть и прошептать: «Я вам этого никогда не забуду!» А потом грянуло новое время, и они поехали в Петербург. Степана Трофимовича там сначала рукоплесканиями встретили, потом освистали. Он расплакался на эстраде, а Варвара Петровна привезла его едва живого. И что дальше — покажет хроника.





