В этом флигеле, слишком для него просторном, квартировала с ним вместе какая-то старая глухая баба, которая ему и прислуживала. Хозяин дома в другом новом доме своем и в другой улице содержал трактир, а эта старуха, кажется родственница его, осталась смотреть за всем старым домом. Комнаты во флигеле были довольно чисты, но обои грязны. В той, куда мы вошли, мебель была сборная, разнокалиберная и совершенный брак: два ломберных стола, комод ольхового дерева, большой тесовый стол из какой-нибудь избы или кухни, стулья и диван с решетчатыми спинками и с твердыми кожаными подушками. В углу помещался старинный образ, пред которым баба еще до нас затеплила лампадку, а на стенах висели два больших тусклых масляных портрета: один покойного императора Николая Павловича, снятый, судя по виду, еще в двадцатых годах столетия; другой изображал какого-то архиерея. Господин Кириллов, войдя, засветил свечу и из своего чемодана, стоявшего в углу и еще не разобранного, достал конверт, сургуч и хрустальную печатку. – Запечатайте вашу записку и надпишите конверт. Я было возразил, что не надо, но он настоял. Надписав конверт, я взял фуражку. – А я думал, вы чаю, – сказал он, – я чай купил. Хотите? Я не отказался. Баба скоро внесла чай, то есть большущий чайник горячей воды, маленький чайник с обильно заваренным чаем, две большие каменные, грубо разрисованные чашки, калач и целую глубокую тарелку колотого сахару. – Я чай люблю, – сказал он, – ночью; много, хожу и пью; до рассвета. За границей чай ночью неудобно. – Вы ложитесь на рассвете? – Всегда; давно. Я мало ем; всё чай. Липутин хитер, но нетерпелив. Меня удивило, что он хотел разговаривать; я решился воспользоваться минутой. – Давеча вышли неприятные недоразумения, – заметил я. Он очень нахмурился. – Это глупость; это большие пустяки. Тут всё пустяки, потому что Лебядкин пьян. Я Липутину не говорил, а только объяснил пустяки; потому что тот переврал. У Липутина много фантазии, вместо пустяков горы выстроил. Я вчера Липутину верил. – А сегодня мне? – засмеялся я. – Да ведь вы уже про всё знаете давеча. Липутин или слаб, или нетерпелив, или вреден, или… завидует. Последнее словцо меня поразило. – Впрочем, вы столько категорий наставили, не мудрено, что под которую-нибудь и подойдет. – Или ко всем вместе. – Да, и это правда. Липутин – это хаос! Правда, он врал давеча, что вы хотите какое-то сочинение писать? – Почему же врал? – нахмурился он опять, уставившись в землю. Я извинился и стал уверять, что не выпытываю. Он покраснел. – Он правду говорил; я пишу. Только это всё равно. С минуту помолчали; он вдруг улыбнулся давешнею детскою улыбкой. – Он это про головы сам выдумал, из книги, и сам сначала мне говорил, и понимает худо, а я только ищу причины, почему люди не смеют убить себя; вот и всё.

Об этой истории
В нашем городе произошли странные события, но я по неумению начну издалека — с биографии Степана Трофимовича Верховенского. Человек он был прекраснейший, но любил позицию «гонимого» до страсти. Верил, что за ним следят, что каждый губернатор привозит о нём особую мысль. А на деле — никакой он не ссыльный, и не под присмотром никогда не был. Сам себя назначил великаном среди лилипутов. Двадцать лет он был другом и, по сути, созданием Варвары Петровны Ставрогиной. Она выдумала его, сочинила ему костюм и охраняла от всех тривиальных наклонностей. Он же в истерике писал ей покаянные письма, а потом колотил кулаками в стену. Она ничего не забывала. Даже через тринадцать лет могла побледнеть и прошептать: «Я вам этого никогда не забуду!» А потом грянуло новое время, и они поехали в Петербург. Степана Трофимовича там сначала рукоплесканиями встретили, потом освистали. Он расплакался на эстраде, а Варвара Петровна привезла его едва живого. И что дальше — покажет хроника.





