ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

В феврале, в разгар карнавала, я приехала в Ланскне-су-Танн вместе с дочерью. Городок спит, жители прячут глаза, а местный священник уже строчит доносы своему предшественнику в доме престарелых. Я открыла шоколадную лавку в старой пекарне — назло посту, назло серости, назло всем. Анук нашла здесь воображаемого друга — кролика Пантуфля, и теперь мы обживаем пыльные комнаты, выгоняя призраков криком и свечами. Франсис Рейно, кюре, объявил мне войну. Он видит в моих конфетах порок, в моих клиентах — отступников. Каролина Клэрмон уже призналась на исповеди, что ела шоколад. Жозефина Мускат стащила у меня пакетик — я сделала вид, что не заметила, и подарила ей другой. Мне не нужна битва, мне нужна жизнь. Но священник считает иначе. И я чувствую: скоро всё это выплеснется наружу.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Я выполнила все заказы и последнюю подарочную коробочку продала в четыре пятнадцать. Главный приз в соревновании по поиску пасхального яйца достался Люси Прюдом, но каждый из его участников получил свойcomet-surprise — с шоколадками, игрушечной трубой, тамбурином и вымпелом. Единственная повозка с настоящими цветами рекламировала питомник Нарсисса. Несколько молодых пар даже отважились потанцевать под суровым оком святого Иеронима, и целый день светило солнце.

И всё же теперь, когда я сижу с Анук в нашем тихом доме — в руке у меня книжка со сказками, — в моей душе царит смятение. Я убеждаю себя, что это просто опустошённость, неизменно наступающая по свершении долгожданного события. Опустошённость, вызванная, возможно, усталостью, пережитыми волнениями, вторжением Рейно перед самым праздником, знойным солнцем, скоплением народа… И скорбью по Арманде, заявившей о себе сразу же, едва стихли звуки веселья. Скорбью, окрашенной множеством противоречивых чувств — одиночества, утраты, недоумения, твёрдой уверенности в собственной правоте… Дорогая моя Арманда. Ты была бы в восторге. Но ведь и у тебя был праздник, верно?

Поздно вечером, когда всё уже давно было убрано, зашёл Гийом. Анук готовилась ко сну, хотя в её глазах всё ещё плясали праздничные огни.

— Можно войти? — Его пёс, научившийся повиноваться командам хозяина, послушно сел у двери. Гийом что-то держит в руке. Письмо. — Арманда просила, чтобы я передал вам это. Вы понимаете. После того.

Я беру письмо. В конверте рядом с бумагой гремит что-то маленькое и твёрдое.

— Спасибо.

— Я не задержусь.

С минуту он смотрит на меня, потом протягивает руку — церемонный и одновременно удивительно трогательный жест. Ладонь у него холодная, рукопожатие твёрдое. У меня защипало в глазах, и что-то сверкающее упало на рукав немолодого мужчины. Его слезинка или моя, не могу сказать.

— Спокойной ночи, Вианн.

— Спокойной ночи, Гийом.

В конверте одинарный листок бумаги. Я извлекаю его, и на стол выкатывается что-то, — наверно, монеты. На листке крупным, старательным почерком выведено:

«Дорогая Вианн! Спасибо за всё. Я знаю, каково тебе сейчас. Если хочешь, поговори с Гийомом, — он понимает лучше, чем остальные. Прости, что не смогу быть на твоём празднике, но я так часто воображала его себе, что, в сущности, это и не важно. Поцелуй за меня Анук и передай ей одну из вложенных монет. Вторая — для следующего. Думаю, ты понимаешь, что я имею в виду. Меня мучит усталость, я чувствую, как меняется ветер. Думаю, сон пойдёт мне на пользу. И, как знать, может, однажды мы с тобой ещё встретимся. Твоя Арманда Вуазен P.S. На похороны не ходите, ни ты, ни она. Это шоу Каро, и, полагаю, она вправе организовать его на свой вкус, раз уж подобные мероприятия доставляют ей удовольствие.