Декан наш - оленины свежий кусок,
Недавно покинувший мирный лужок,
А Берк наш - язык, мягкотелый, как воск
(Гарниром к нему предлагается мозг);
Наш Вилли - бекас, что истает во рту.
А Дик своим перцем придаст остроту.
Наш Камберленд - "сладкое мясо" чудесное,
А Дуглас наш - сытное нечто, но пресное.
Наш Гаррик- салат. Не поверишь? Изволь:
В нем уксус, и масло, и сахар, и соль.
А Ридж не анчоус ли? - Вкус его тонок.
А Рейнолдс, не правда ли, нежный ягненок?
Наш Хикки - каплун, и венчает союз
Возвышенный Голдсмит - крыжовенный мусс.
Кто станет на этом пиру не обжорствовать,
Кто сможет желудку во всем не потворствовать?
Пусть пьют! Но уж я буду трезвым, поверьте,
Пока не напьется последний до смерти!
И, с духом собравшись, над грудой простертых
Скажу я, что мыслю о каждом из мертвых.
Здесь в мире почиет Декан достославный,
Веселью и мудрости преданный равно.
Коль были изъяны у этого мужа,
То их разглядеть затруднительно вчуже:
Я много недель над загадкою бился,
Не смог обнаружить их, сколько ни тщился.
Но кто-то считает, отчаясь вконец,
Что слишком умело скрывал их хитрец.
Здесь Эдмунд лежит, чей особенный гений
Не стоит ни брани, ни пышных хвалений.
Рожден для вселенной, он сузил свой ум,
По ветру пустил ослепительность дум;
Он тратил всю силу ума своего,
Чтоб голос отдал Тауншенд за него.
Людей изнурял он в пространной беседе,
Он думал о слоге, они - об обеде.
Во всем одарен, ни к чему не пригоден,
Спесив для науки, для дел - благороден,
Для службы - упрям, простоват для интриг,
И, преданный праву, хитрить не привык.
Себе примененья найти не сумел,
Иначе, холодной баранину ел.
Здесь Вильям лежит, чья душа была клад,
Но сам он не знал, что настолько богат.
Он жил, подчиняясь минутным порывам,
Был честен, речам вопреки нечестивым.
Почета искал он, но странствий страшился
Был пьян его кучер и к дому стремился.
Теперь о достоинствах спросите вы.
У Вилли их не было вовсе, увы
(Добро он творил, если вправду, невольно),
Зато уж изъянов в нем было довольно.
Здесь Ричард лежит. Я печально вздохну:
Легко ли спокойно лежать шалуну?
Ах, было ума ему не занимать!
Любил он ломаться и кости ломать.
То спорил остро, то ворчал вдохновенно.
Но, даже ворча, хохотал неизменно.
Как сотня чертей, был проказлив пострел
И многим действительно осточертел.
Но после того, как преставился шалый,
Нам часто веселья его не хватало.
Здесь Камберленд впал в немоту наконец,
Английский Теренций, наставник сердец.
На сцене являл сей художник ласкательный
Не душу живую, но облик желательный.
Все мужи - безгрешны, все жены - божественны;
Комедия стала, как ода, торжественна,
Разряжена в пух и под маскою грима,
Напыщенна, как трагедийная прима.
Глупцы его были героев достойны,
И Глупость, утешась, вздохнула спокойно;
А фаты, что разве в пороках похожи,
Портретом довольные, лезли из кожи.






