Когда Громов объявил перерыв заседания, Илья вышел в коридор вместе с чёрненьким человечком. Человечек достал из кармана пиджака смятую папироску и, расправляя её пальцами, заговорил:
- Божится, дурак, не поджигал, говорит. Тут - не божись, а прямо снимай штаны да ложись... Дело строгое! Обидели лавочника...
- Виноват мужик-то, по-вашему? - задумчиво спросил Илья.
- Должно быть, виноват, потому что глуп. Умные люди виноватыми не бывают... - спокойной скороговоркой отрезал человечек, форсисто покуривая свою папироску.
- Тут, в присяжных, - тихо и с напряжением заговорил Илья, - сидят люди...
- Лавочники больше, - спокойно поправил его чёрненький. Илья взглянул на него и повторил:
- Некоторых я знаю...
- Ага!..
- Народ - аховый... ежели прямо говорить...
- Воры, - подсказал ему собеседник.
Говорил он громко. Бросив папироску, он, складывая губы трубой, густо свистал, смотрел на всех нагло, и всё в нём - каждая косточка - так ходуном и ходила от голодного беспокойства.
- Это бывает. Вообще, так называемое правосудие есть в большинстве случаев лёгонькая комедия, комедийка, - говорил он, передёргивая плечами. Сытые люди упражняются в исправлении порочных наклонностей голодных людей. В суде бываю часто, но не видал, чтобы голодные сытого судили... если же сытые сытого судят, - это они его за жадность. Дескать - не всё сразу хватай, нам оставляй.
- Говорится: сытый голодного не разумеет, - сказал Илья.
- Пустяки! - возразил ему собеседник. - Великолепно разумеет, - оттого и строг...
- Ну, если сытый да честный - ничего ещё! - вполголоса говорил Илья, а когда сытый да подлый, - как может он судить человека?
- Подлецы - самые строгие судьи, - спокойно заявил чёрненький человечек. - Ну-с, будем слушать дело о краже.
- Знакомая моя... - тихо сказал Лунёв.
- А! - воскликнул человечек, мельком взглянув на него. - Па-асмотрим вашу знакомую...
В голове Ильи всё путалось. Он хотел бы о многом спросить этого бойкого человечка, сыпавшего слова, как горох из лукошка, но в человечке было что-то неприятное и пугавшее Лунёва. В то же время неподвижная мысль о Петрухе-судье давила собою всё в нём. Она как бы железным кольцом обвилась вокруг его сердца, и всему остальному в сердце стало тесно...
Когда он подошёл к двери зала, в толпе пред нею он увидал крутой затылок и маленькие уши Павла Грачёва. Он обрадовался, дёрнул Павла за рукав пальто и широко улыбнулся в лицо ему, Павел тоже улыбнулся неохотно, с явным усилием.
Они несколько секунд стояли друг пред другом молча и, должно быть, оба почувствовали в эти секунды что-то, заставившее их заговорить обоих сразу.
- Смотреть пришёл? - спросил Павел, криво усмехаясь.
- А эта - здесь? - спросил Илья смущённо.
- Кто?
- Твоя Софья...
- Она не моя, - сухо ответил Павел, перебивая его речь.
Они вошли в зал.
- Садись рядом? - предложил Лунёв.






