ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Федерико Гарсиа Лорка Стихи Книга стихов. 1921 Стихи о канте хондо. 1921 Первые песни. 1922 Песни. 1921 - 1924 Цыганское романсеро. 1924 - 1927 Поэт в Нью-Йорке. 1929 - 1930 Плач по Игнасьо Санчесу Мехиасу. 1935 Шесть стихотворений по-галисийски. 1935 Диван Тамарита. 1936 Стихи разных лет. Федерико Гарсиа Лорка Книга стихов 1921 - Флюгер. Перевод Я. Серпина - Как улитка отправилась путешествовать и кого она встретила в пути. Перевод Инны Тыняновой - Осенная песня. Перевод О. Савича - Весенная песня. Перевод Инны Тыняновой - Малая песня. Перевод М. Самаева - Цикада. Перевод М. Самаева - Грустная баллада. Перевод М. Самаева - Потемки моей души. Перевод А. Эйснера - Дождь. Перевод В. Парнаха - Если б мог по луне гадать я. Перевод Я. Серпина - Элегия. Перевод М. Самаева - Сант-Яго. Перевод Инны Тыняновой - Алмаз. Перевод В. Парнаха - Новые песни. Перевод А. Яни - Баллада июльского дня. Перевод Инны Тыняновой - Сон. Перевод О. Савича - Пейзаж. Перевод М. Кудинова - Вопросы. Перевод М. Кудинова - Солнце село. Перевод Б. Слуцкого - Мадригал ("Мой поцелуй был гранатом...") Перевод М. Самаева - Колокол. Перевод Инны Тыняновой - Есть души, где скрыты... Перевод М. Кудинова - Сокровенная баллада. Перевод М. Самаева - Старый ящер. Перевод Инны Тыняновой - Баллада тихого сквера. Перевод Инны Тыняновой - Перепутье. Перевод Инны Тыняновой - Прерванный концерт. Перевод Б. Слуцкого - Восточная песня. Перевод М. Самаева - Поле. Перевод М. Кудинова - Баллада морской воды. Перевод А. Гелескула - Деревья. Перевод М. Самаева - Луна и смерть. Перевод А. Гелескула - Мадригал (Твои глаза я увидел...") Перевод М. Кудинова - Колосья. Перевод О. Савича - Раздумья под дождем. Перевод Ю. Мориц - К

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Крещеные дочери пели, а иудейки смотрели, на желтую смерть смотрели единственным глазом фазаньим, ужасающе остекленелым от вселенской тоски пейзажей. Хирурги бросают на никель резиновые перчатки, как только в ногах почувствуют вздрогнувшие покойники ужас иного света, света луны погребенной. В бездонный покой госпитальный ползут нерушимые боли, и покойники молча уходят, сбросив будничной крови лохмотья. Леденящая готика инея, пение скрипок и стоны, лопнувшее терпение крохотного растения, все то, чья печаль осенняя омывает последние склоны, гасло в угольной тьме цилиндров, шляп, наполненных тьмой монотонной. Одиночество синих травинок, на росу нагоняющих ужас, и ведущие к жесткому ветру белоснежные мраморы арок потрясали своим безмолвием, тишиной, многократно разбитой сонным топотом мертвых людей.

Калитку толкнул иудей, он был иудеем и не был причалом, а к нему приплывали снежные лодки и плавно взбирались по лесенкам сердца: снежные лодки, вестники мести для водяного, который их топит, снежные лодки, могильные лодки, кто увидит - потом ничего не увидит.

Крешеные спали, как дети, а иудей смирно занял свои носилки. Три тысячи иудеев в кошмаре своих лабиринтов плакали безутешно, потому что они пытались разделить на всех иудеев половину голубки, и у кого-то было колесико часовое, еще у кого-то - туфелька с говорящими червяками, еще у кого-то - лирика, скрипка, дожди вечерние, еще у кого-то - один коготок соловьенка живого, а половина голубки стонала, кровь проливая и сознавая, что кровь - не ее, а чужая.

Веселый озноб танцевал на сырых куполах дребезжащих, и мрамор луны отражал равнодушно пепел фамилий и смятые ленты. И те приходили, кто ест, прячась от нас за колоннами, и ослы с белозубыми мордами, и костоправы искусные. В море зеленых подсолнухов так жалобно плакало кладбище и было единым ропотом, и было единым стоном всех тряпичных губ и картонных. И крещеные спали, словно дети, когда, смежая веки безусловно навеки, молча вскрыл свои собственные вены иудей, услышав первые стоны.

* * *

Луна наконец запнулась о белый косяк табуна. Луч лилового света, отпрянув от раны, спроецировал на небо сцену обрезания мертвых младенцев.

Кровь текла по горам, и спешили к ней ангелы, но зефирными были чаши - и кровь потекла в башмаки. Колченогая свора зажгла свои трубки, и от запаха жженого рога посерели губы несчастных, которых рвало в подворотнях. А с юга засушливой ночи долетали протяжные крики это свечи луны задымились на бедрах коней. Портняжка, кроивший пурпур, заманил к себе трех блаженных и, заперши двери, в окно им показывал череп. Три блаженных тем временем утешали верблюда, который боялся, что к утру непременно застрянет в игольном ушке. Крест был поднят, и гвозди вбиты.