Волнуясь, он облизывает красные полные губы, читает сводку второй раз, третий, быстро идет к двери.
- Будут стихи! Такие стихи будут!..
- То-то!..
Бурча под нос, Леша разбирает мотор. Скамейка в углу завалена деталями, гайками, проводами. Все это лежит в строгом, только одному ему ведомом порядке.
При малейшем приближении к лавке Леша предостерегающе сверкает глазами. Он снял шинель, гимнастерку и, ожесточенно теребя густой вихор, разочарованно ругается.
- Но, по, отставить! - предупреждает Пресс.
- А я что? - выворачивается Леша. - Я говорю - перематывать надо.
- Вот, вот: насчет перемата отставить!
Лена выключает приемник, подает Метникову материалы.
- Все?
- Все.
Подойдя к Зайцеву и понаблюдав за его работой, девушка решительно опускается на колени.
- Давай помогу.
- Что?
- Один не успеешь. Давай, говорю, помогу.
Леша собирается сказать что-то энергичное, но вовремя удерживается.
- А ты что, умеешь?
- На электростанции работала.
- Да ну! - веселеет Леша. - Так бы и сказала!
Настроение у него резко меняется. Озорно покосившись в нашу сторону, Леша как будто невзначай задерживает руку Лены в своей.
Девушка спокойно убирает руку.
- Не трогай. Нюре напишу.
- Сразу уж и писать! Пошутить нельзя!
Леша отодвигается, деловито берется за гаечный ключ.
- Ты в самом деле чего не напиши! Знаешь, ей сейчас как!
- Ты об этом сам чаще вспоминай, - наставительно говорит девушка. Давай, механик!
На улице серо, тепло. Летят редкие снежинки. Гранович сидит на бревнах, быстро пишет... Я хочу пройти мимо, но он окликает.
- Садись, покурим.
- Написал?
- Почти готовы. Послушай.
Медленно, словно прощупывая каждое слово, Гранович читает. Стихи сильные, но немного растянуты к концу.
- Ну, что?
- Очень хорошо. А конец подожми.
- Поджать, думаешь? Пожалуй, правильно.
- Товарищи, обедать! - кричит Чернякова.
Она машет нам рукой с крыльца.
Гранович провожает ее пристальным взглядом, беззлобно роняет:
- Правда, что дуракам счастье.
- Ты о ком?
- О тебе.
- Ничего себе! При чем я?
- Любит она тебя.
- Что?
- Ничего. Любит. И мучается, вроде меня.
- Ты сегодня лишен чувства юмора.
- А ты полгода лишен элементарной наблюдательности.
- Ерунда. Идем.
И тем не менее эта "ерунда" не выходит из головы.
За столом я невольно смотрю на Машеньку раз, другой и, встречая ее взгляд, немножко смущаюсь.
Поглядывая в сторону наших ремонтников, Пресс говорит:
- Сам не хочешь, так пусть Лена поест.
- Я ей не даю? - не оборачивается Леша.
- Потом, Михаил Аркадьевич. Боюсь, не успеем дотемна.
- Не каркай, - злится Леша.
Обедаем в этот раз с аппетитом - Сталинград поднял настроение! Нервничает только Пресс. Он то и дело откладывает ложку, часто смотрит на часы. Давно бы пора вернуться Гулевому. Но чем больше Пресс нервничает, тем сдержаннее становится внешне. Я смотрю на него и впервые замечаю, как постарел он за эти месяцы.






