ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Загадочная и завораживающая книга, которая перенесет вас в мир историй и приключений, полный неожиданных поворотов и фантастических миров. Ее страницы наполняются живыми персонажами, каждый из которых... Николай Михайлович ПОЧИВАЛИН ЮНОСТЬ Повесть 1 В вокзале сизый махорочный дым, толкотня, громкие голоса подвыпивших мобилизованных, В тихие всхлипывания женщин. Неторопливо проходят по залу молодой лейтенант и маленький коренастый солдат с красными повязками на рукавах шинелей - комендантский патруль. Мы выходим на перрон. Он темный мрачный скрывший свои огни под глухой маскировкой. В лицо бьет ледяной ветер, перехватывает дыхание, мешает смотреть. - Не поскользнись,- крепко сжимаю я Олину руку. Разыскиваем вагон, останавливаемся. Из вагона кто-то выходит - в сплошной темени ярко вспыхивает сноп света и тут же погасает опять. Темнота становится еще гуще, но я успеваю узнать тяжело спрыгнувшего с подножки человека в длинной шинели. Это редактор нашей армейской газеты. У него смешная фамилия - Пресс. Узнает и он меня. - Прохоров, - строго говорит он, - пора в вагон. Через пять минут отправляемся. А сам куда-то уходит. Я беру Олины руки - они в мягких пуховых варежках Оля молчит. Обо всем уже переговорено, сейчас остаются последние, самые трудные минуты. - Не забудешь? - Глупыш, - негромко говорит она. Это ее любимое слово, и, смешно, мне очень нравится, когда она меня так называет. Мы стоим почти вплотную друг к другу, молчим. Потом Оля закидывает мне на шею руки, крепко прижимается и целует долгим, долгим поцелуем. Она не отрывается даже тогда, когда рядом кто-то останавливается. Я забываю обо всем - о войне, о редакторе, о стоящем рядом вагоне, обнимаю Олю. Она тихонько вскрикивает, выскальзывает. - Теперь все. До свидания, родной. - Не ожидая ответа, Оля пропадает в темноте. Бросаюсь вслед, на кого-то налетаю. - Спокойно, Прохоров, - раздается голос редактора. - Пора.

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Волнуясь, он облизывает красные полные губы, читает сводку второй раз, третий, быстро идет к двери.

- Будут стихи! Такие стихи будут!..

- То-то!..

Бурча под нос, Леша разбирает мотор. Скамейка в углу завалена деталями, гайками, проводами. Все это лежит в строгом, только одному ему ведомом порядке.

При малейшем приближении к лавке Леша предостерегающе сверкает глазами. Он снял шинель, гимнастерку и, ожесточенно теребя густой вихор, разочарованно ругается.

- Но, по, отставить! - предупреждает Пресс.

- А я что? - выворачивается Леша. - Я говорю - перематывать надо.

- Вот, вот: насчет перемата отставить!

Лена выключает приемник, подает Метникову материалы.

- Все?

- Все.

Подойдя к Зайцеву и понаблюдав за его работой, девушка решительно опускается на колени.

- Давай помогу.

- Что?

- Один не успеешь. Давай, говорю, помогу.

Леша собирается сказать что-то энергичное, но вовремя удерживается.

- А ты что, умеешь?

- На электростанции работала.

- Да ну! - веселеет Леша. - Так бы и сказала!

Настроение у него резко меняется. Озорно покосившись в нашу сторону, Леша как будто невзначай задерживает руку Лены в своей.

Девушка спокойно убирает руку.

- Не трогай. Нюре напишу.

- Сразу уж и писать! Пошутить нельзя!

Леша отодвигается, деловито берется за гаечный ключ.

- Ты в самом деле чего не напиши! Знаешь, ей сейчас как!

- Ты об этом сам чаще вспоминай, - наставительно говорит девушка. Давай, механик!

На улице серо, тепло. Летят редкие снежинки. Гранович сидит на бревнах, быстро пишет... Я хочу пройти мимо, но он окликает.

- Садись, покурим.

- Написал?

- Почти готовы. Послушай.

Медленно, словно прощупывая каждое слово, Гранович читает. Стихи сильные, но немного растянуты к концу.

- Ну, что?

- Очень хорошо. А конец подожми.

- Поджать, думаешь? Пожалуй, правильно.

- Товарищи, обедать! - кричит Чернякова.

Она машет нам рукой с крыльца.

Гранович провожает ее пристальным взглядом, беззлобно роняет:

- Правда, что дуракам счастье.

- Ты о ком?

- О тебе.

- Ничего себе! При чем я?

- Любит она тебя.

- Что?

- Ничего. Любит. И мучается, вроде меня.

- Ты сегодня лишен чувства юмора.

- А ты полгода лишен элементарной наблюдательности.

- Ерунда. Идем.

И тем не менее эта "ерунда" не выходит из головы.

За столом я невольно смотрю на Машеньку раз, другой и, встречая ее взгляд, немножко смущаюсь.

Поглядывая в сторону наших ремонтников, Пресс говорит:

- Сам не хочешь, так пусть Лена поест.

- Я ей не даю? - не оборачивается Леша.

- Потом, Михаил Аркадьевич. Боюсь, не успеем дотемна.

- Не каркай, - злится Леша.

Обедаем в этот раз с аппетитом - Сталинград поднял настроение! Нервничает только Пресс. Он то и дело откладывает ложку, часто смотрит на часы. Давно бы пора вернуться Гулевому. Но чем больше Пресс нервничает, тем сдержаннее становится внешне. Я смотрю на него и впервые замечаю, как постарел он за эти месяцы.