Наверное, такой же снежной ночью его мать стояла перед зарешеченным окошком своей камеры, глядя на падающий снег и ожидая конвоиров. Она умерла потому, что была еврейкой. И он тоже был евреем, одним из тех, кого с самого детства он ненавидел лютой ненавистью, считая виновными во всех своих страданиях и неудачах.
Но теперь все было по-другому, не так, как представлялось Дмитрию прежде. Это его русский приемный отец отправил его в детский дом, чтобы спасти своего русского сына. Неужели Борис Морозов мог быть столь изощрённым и коварным? Этим человеком Дмитрий восхищался всю жизнь, даже носил в своем бумажнике его фотографию, а он оказался столь бессердечным циником.
Его передернуло. Нет, это не может быть правдой! Вульф лжет, стараясь побольнее уколоть его, потому что он – сын того самого Морозова.
Но что, если старик говорит правду?
Ему было нелегко вот так сразу поверить в то, что он только что узнал о себе. На память ему пришла история, которую Алекс рассказывал ему еще в Париже. Речь шла об аргентинском католике, одном из столпов католической веры в своей стране. Случайно он узнал, что является потомком марранов – евреев, обратившихся в христианство из боязни испанской инквизиции. Бедняга не перенес позора и застрелился.
Был ли он сам евреем? Конечно же, нет. Даже если в жилах его текла еврейская кровь, он был совсем иным, так как вырос, никак не соприкасаясь с ними. Но раз так, значит, вопрос о еврействе – это не вопрос национальности и происхождения, а вопрос вероисповедания и образа жизни. Возможно, правоверные иудеи совсем другие, возможно, они и живут по-другому, не так, как он? Но много ли таких евреев встречал он в своей жизни? Сколько из них были ему по-настоящему отвратительны?
На следующей неделе он должен председательствовать на собрании общества “Память” в Москве. Что он теперь скажет? Что он сам – еврей? Что он уходит в отставку? Может быть, ему и вовсе не следует возвращаться в Москву? Может быть, лучше всего бежать, скрыться? Но куда? Где, в каком уголке огромного мира он сможет спрятаться от себя самого и своей еврейской крови?
Нет, это не может быть правдой. Старик наверняка лжет.
– Ты сошел с ума, – сказал Дмитрий Виктору Вульфу, но голос его сорвался. – Ты спятил. Лагеря довели тебя до сумасшествия. Твое место не здесь, твое место в психушке! Сорок с лишним лет ты просидел в лагере и окончательно тронулся. Тебе никто не поверит. Я не верю ни одному твоему слову!
– Я верю, – негромко вставил Алекс.
Старик неожиданно улыбнулся, улыбнулся печальной и горькой улыбкой.
– Существует одна старая проблема, древний вопрос, который веками пугал мою нацию, – сказал он. – Кто здесь еврей?
Он поднялся со стула и повернулся к ним лицом.
– Кто из вас мой сын? Ты? – Он указал на Дмитрия дрожащим пальцем.






