— Ты не хочешь видеться с ним, потому что с тобой в детстве обращались жестоко и теперь ты боишься повторить то же самое, — медленно проговорила она.
Гибб кивнул.
— Я боюсь оставаться наедине с ним — да и с любым ребенком — дольше чем на несколько минут. Боюсь той злости, которая скрывается во мне. Ты работаешь с реабилитационным центром, Линдсей. Тебе должно быть известно, что дети, которых бьют, вырастают озлобленными и сами начинают бить более слабых.
— Не все дети.
— Большинство. Неужели ты готова рисковать Бипом?
Линдсей слишком хорошо поняла его. Да, данные статистики были действительно устрашающими.
— Я пробовал один раз, с тобой, — тихо сказал Гибб. — Я каждый раз молился, чтобы удержать себя под контролем.
— И тебе это удавалось.
— Это ничего не меняет. Я и тобой не имел права рисковать, и тем более — ребенком.
В его голосе зазвучали безнадежные нотки, и Линдсей вспыхнула.
— Значит, ты предпочитаешь бросить своего сына? — Она расправила плечи. — Знаешь что, Гибб? Ты просто трус.
— Можешь называть это как угодно.
— Ты просто слишком труслив, чтобы стать настоящим отцом!
— Если бы ты поверила мне, когда я говорил, что не хочу иметь детей…
— Я знаю, что ты не хотел его рождения. Но что ты предлагаешь делать теперь? Вывести его во двор и пристрелить, что ли?
— Линдсей, прекрати. Не надо меня доводить до предела.
Но она уже не могла остановиться.
— Ты оказался неспособным быть даже мужем, так что Бипу очень повезло, что он никак с тобой не связан. Слышишь меня? Довезло!
Ее слова эхом прозвучали по всей квартире. Потом наступила гробовая тишина.
— Ты права, — устало согласился Гибб. — Это именно то, о чем я тебе говорил. Может быть, теперь ты все-таки уйдешь?
— Нет. — Линдсей трясло, но было слишком поздно отступать. Она все на свете поставила на этот единственный шанс, и ее жизнь — как и жизнь ее сына — висела на волоске. — Неужели ты не понимаешь, Гибб? Ты только что сам доказал, что именно это тебе и нужно. Если даже такие несправедливые и грубые слова, которые ты только что от меня услышал, не заставили тебя ударить меня, ты этого никогда не сделаешь. Неужели ты сам не понимаешь?
— Нет. Но… — Он посмотрел на нее. — Линдсей, что ты хочешь доказать?
— Когда Бип устроил всю эту проклятую выходку с похищением, тебе, должно быть, больше всего хотелось выдрать его как следует. Мне этого хотелось точно — если он когда-либо и заслуживал хорошей трепки, то в тот вечер. Но ты сдержался и заставил его самого осознать, что он сделал. Ты не стал наказывать его — ты его научил, объяснил ему. Тобой руководил не гнев, а любовь. — Она плакала, понимая, что выглядит глупо, хлюпая носом, словно девчонка, но ничего не могла с собой поделать и торопливо продолжала:
— Быть добрым гораздо труднее, чем жестоким.






