Всегда краткие, они раз от разу все лучше — точнее, поэтичнее, оригинальнее — выражали его разочарование страной. «Каждый одинок, — начиналось одно из посланий, — поэтому нам не к кому больше обратиться, кроме как друг к другу». Или: «Демократия сама в руки не плывет. Если за нее не бороться день за днем, мы рискуем ее потерять. В нашем распоряжении одно оружие — Закон». Или: «Забывая о детях, мы убиваем себя. Мы существуем в настоящем лишь постольку, поскольку наша вера обращена в будущее». В отличие от типичных террористов с их громогласной риторикой и воинственными требованиями, Призрак не просил невозможного. Все, чего он хотел, это чтобы Америка заглянула в себя и очистилась. В этом смысле в его призывах слышалось что-то библейское; то был не крик политического активиста, а скорее тихий голос измученного пророка. В сущности, он просто говорил вслух то, о чем про себя думали многие, и в некоторых кругах люди открыто его поддерживали. От его бомб никто не пострадал, рассуждали они, и если эти пустячные взрывы заставили кого-то пересмотреть свои взгляды на жизнь, так, может, игра стоила свеч?
Откровенно говоря, я не очень-то следил за развитием этой истории. В мире происходили вещи поважнее, и всякий раз, когда это имя, Призрак Свободы, попадалось мне на глаза, я от него отмахивался как от психа, еще одной проходной фигуры в анналах американского безумия. Даже прояви я больший интерес, поди догадайся, что Призрак и Сакс — одно лицо. Это было слишком круто для моего воображения, слишком невероятно, поэтому сомневаюсь, что я увидел бы какую-то связь. А с другой стороны (странно, да?), если кого-то я и вспоминал, читая про подвиги Призрака, так это Сакса. Со дня его исчезновения прошло около четырех месяцев, когда появились первые статьи о взрывах, и по ассоциации со статуей Свободы в моей памяти сразу возникал он. Тут все переплелось: его исторический роман, и обстоятельства его падения два года назад, и когда-то мною услышанный рассказ его матери об их путешествии на остров Бедлоу. Каждый раз, читая о Призраке, я думал о Бене. Меня захлестывали воспоминания, и сердце щемило от желания его увидеть.
Но этим все и ограничивалось. Призрак был не более чем знаком потери моего друга, катализатором моей личной боли, на него самого я год с лишним не обращал никакого внимания. Поворот случился весной восемьдесят девятого, когда я включил телевизор и увидел, как на площади Тяньаньмэнь протестующие китайские студенты сняли покрывало с довольно грубой имитации статуи Свободы. В тот момент я понял, что недооценивал силу воздействия этого символа. Он воплощал не только американскую — всечеловеческую идею, и Призрак сыграл важную роль в возрождении идеи свободы. Напрасно я от него так легко отмахнулся.






