ЛЛисторияЕщё одна глава — и целый мирВыбрать историю ↗

Об этой истории

Свобода, Равенство, Братство – и Смерть. Такой стала французская Революция для главных героев историко-фантастического романа Андрея Валентинова. Но Смерть, царящая в революционной Франции, не всес... Дезертир Андрей Валентинов Действие 1 Некий шевалье пытается найти «Синий циферблат», или Париж в 1793 году Небо было серым и плоским. Оно находилось совсем рядом – только протяни руку. Но я знал – это мне не по силам. Я не мог двинуться, не мог даже закрыть глаза, чтобы очутиться в спасительной темноте. Все потеряло смысл перед беспощадной истиной, близкой и безликой, как эта неровная, шершавая небесная твердь. Я умер. Я умер, и умер давно. Голоса возникли внезапно – неясные и приглушенные, хотя говорили, как мне почудилось, совсем рядом. Вначале я не мог разобрать ни слова, но затем смысл стал доходить, словно кто-то, сжалившись, вновь даровал способность понимать уже ненужную мне человеческую речь. Те, что никак не хотели оставить меня в покое, были чем-то недовольны, голоса звучали раздраженно и зло. – Еще один! – Да пошли отсюда! Он же мертвый! На миг я испытал облегчение. Да, я мертв, и пусть меня оставят в покое – одного, под серым холодным небом. Но голоса не стихали, они звучали все ближе, и вот небо дрогнуло. Вначале я не понял, но затем кто-то далекий и невидимый подсказал: меня приподняли, мне повернули голову… – Хорош! – Брось его, сержант! Вон их сколько! Надо мной склонились тени – неясные, размытые контуры, в первый миг показавшиеся громадными, неправдоподобно высокими. Небо исчезло, мою голову вновь повернули, темная тень коснулась шеи… Удивленный свист. Призрак, склонившийся надо мной, распрямился. – Живой! Гражданин лейтенант, этот жив! Жив? Я хотел тут же возразить, но не смог даже шевельнуть губами. Наверное, этот, кто подошел ко мне, на войне совсем недавно, если путает такие очевидные вещи… …На войне! Я вспомнил! Меня убили на войне. Но не в бою, а

Шрифт
Размер шрифта
-
+
Межстрочный интервал
↓
↑

Но сотни тысяч, те, что еще не погибли, – разве их минует эта участь? Ведь я жив, сейчас я покину обреченный город, чтобы мстить – убивать, убивать, убивать, пока не будет брошен в канаву труп последнего «синего». И только тогда…

И только тогда… И вдруг я понимаю – конца не будет. Вырастут дети – те, кто не умрет с голоду, кого не убьем мы и не убьют они. Дети вырастут – и все начнется сначала. Кровавая волна поднимется до самых Небес, и те, последние, кому доведется погибнуть, проклянут нас, начавших это. И в этот миг, страшный миг прозрения, я понимаю, что должен уйти…

Еще не стихли вопли, толпа еще гудит, с трудом приходя в себя от радости, еще мечется над площадью трехцветный штандарт, когда я срываю треуголку с ненавистной кокардой и кричу – громко, чтобы слышали все – и живые, и мертвые: «Да здравствует Король! Да здравствует Король!..» Это – пароль, пропуск в Никуда, на черную плешь равнины Бротто, где Смерть откроет мне свое имя…

…Небо было серым и плоским. Оно находилось совсем рядом – только протяни руку. Но я знал – это мне не по силам. Я не мог двинуться, не мог даже закрыть глаза, чтобы очутиться в спасительной темноте. Все потеряло смысл перед беспощадной истиной, близкой и безликой, как эта неровная, шершавая небесная твердь.

Я умер.

Я умер давно и лежал на холодной осенней земле, пытаясь понять, чем согрешил перед Тем, Кто закрыл мне путь к покою – к тому, что заслужили мы все, и правые, и виноватые. Что не сделал я, Господи? Я выполнил все – и живой, и мертвый. И теперь мне нечего делать на этой проклятой земле! Остальное сделают те, кто остался. Шарль Вильбоа вырвет Юлию из Консьержери, Жак Ножан не даст пропасть «соплякам», и, может, Титан с изуродованным лицом все-таки спасет нашу несчастную страну. Даст бог, «синие», еще не потерявшие разум, сумеют найти общий язык с Поммеле и Леметром, чтобы не пустить в сердце Франции чужие войска и безумных мстителей из Кобленца. Но это они сделают без меня. Что я могу, мертвый?! Что же Тебе еще надо от меня, Господи?..

И тут серое небо дало трещину, и сквозь клубящуюся багровую мглу медленно, беззвучно проступил гипсовый лупоглазый лик в красном каторжном колпаке. Лепелетье де Сен-Фаржо скалился белым узким ртом, словно Сатана, выпущенный из самых глубин ада. Он был весел, мануфактурщик-цареубийца, он что-то знал, что-то видел. Мертвые глаза взглянули в упор – и небо померкло, сменившись дымящейся морской пучиной. Свинцовые волны уходили за горизонт…

Свинцовые волны уходили за горизонт. Белая пена почти касалась низких туч, мчавшихся над неспокойной хлябью, и черные силуэты кораблей, стоявших на мертвых якорях, казались отчаянным вызовом этой нечеловеческой мощи. Порывы ветра раздували флаги с двойным крестом.